Пора, мой друг, время уже.Сердце покоя просит./Сердце — не камень, не растение же!/И все уносятся уносятсяЧастицы бытия,Жизни, значит, частицы.И нету в жизни счастья, Боря!Но есть много-много разного другого —покой, воля…И давно завидная представляется мне вещь,Событие, что ли.Давно бы пора бежать куда-нибудь!Но не в Израиль же!(«Пора, мой друг, пора!»[325]);Друзья мои, прекрасен, великолепен,неподражаем / это что-тонеземное! / — наш союз,Он как душа — не в религиозном, а вэтом, как его, смысле — нераз-делим и вечен,Неколебим, свободен / а это что-то незем-ное! / и беспечен,Срастался он — это тоже что-то незем-ное! — под сенью дружных муз.И куда бы нас отчизна ни послала,Мы с честью слово выполним ее,Все те же мы — простые ребята, намцелый мир чужбина,Отечество нам — Царское Село, подЛенинградом(«Друзьям»[326]);Кто он такой, что матом кроетВсе чем мы жили и крутяПустые словеса, завоет —Что улыбнется и дитяФразеологьи обветшалойАнтикоммунистическойКогда ж народ весь зашумитТо его возглас запоздалыйГвоздем последним застучитГробовымЕго же собственным(«На рифмы пушкинского: Буря мглою небо кроет»[327]);Блеснет безумен луч денницыБезумный заиграет деньА я — безумныя гробницыСойду в безумную же сеньИ вот безумного поэтаБезумная поглотит Лета.Придешь безумная ли тыБезумна дева красотыСлезу безумную над урнойПролить, безумный, он любилМеня, безумный посвятилРассвет безумный жизни бурнойБезумный друг, безумный другПриди безумный, я — супруг.(«Евгений Онегин Пушкина»[328])Последний пример представляет собой обновление пародии: в романе «Евгений Онегин» монолог Ленского — пародия на канон романтической элегии. Современный читатель вряд ли может без литературоведческих комментариев почувствовать пушкинскую иронию, и Пригов именно эту иронию модернизирует, подробно объясняя свои намерения в авторском «Предуведомлении»:
Естественно, что за спиной переписчика, как и за моей, стоит его время, которое прочитывает исторический документ с точки зрения собственной «заинтересованности» или же «невменяемости», т. е. как текст непрозрачный даже в отрывках, знаемых наизусть. Так же и упомянутый пушкинский Онегин прочитан с точки зрения победившей в русской литературной традиции — Лермонтовской (при том, что все клялись и до сих пор клянутся именно именем Пушкина). Замена всех прилагательных на безумный и неземной, помимо того, что дико романтизирует текст, резко сужает его информационное поле, однако же усугубляет мантрическо-заклинательную суггестию, что в наше время безумного расширения средств и сфер информации вычитывается, прочитывается как основная и первичная суть поэзии.
(Пригов, 1998: [2]) 
