Читал ли Пушкин «Комедию» в подлиннике? Среди его знакомых итальянским владели И. А. Крылов и А. А. Шаховской, А. С. Норов и Н. И. Бахтин, С. Е. Раич и Ф. Н. Глинка, Д. В. Дашков, С. П. Шевырев… Гоголь считал итальянский своим вторым родным языком[264], а И. И. Козлов главные места из «Божественной комедии» читал наизусть[265]. Сам Пушкин «касался», как писала Т. Г. Цявловская, шестнадцати языков: старо французского, французского, латинского, испанского, немецкого, итальянского, сербского, английского, турецкого, арабского, польского, церковнославянского, древнерусского, древнегреческого, украинского и древнееврейского. По степени освоения поэтом живых европейских языков вслед за французским, несомненно, шел итальянский[266]. Недаром в библиотеке Пушкина хранится до тридцати итальянских книг. Правда, английских втрое больше, но известно, что по-английски Пушкин не говорил.
Образ Данте и его терцины волновали воображение Пушкина в связи с рефлексией о собственном историческом месте в поэзии. Недаром, будучи в Одессе, он на страницах черновика «Причинами, замедлившими ход нашей словесности…» сделал набросок «канонического» портрета Данте: в традиционном головном уборе со свисающими наушниками. А позднее подписал свой автопортрет словами, с которыми к великому тосканцу обращался в третьем томе своих сочинений, изданном в 1818 г., Витторио Альфиери: “О, gran padre Alighier…”[267] – “О, gran padre A. P.”[268]. Впрочем, источником надписи могла стать и популярная среди франкоязычных русских читателей 11 – томная «Литературная история Италии»[269], автор которой П.-Л. Женгене, посвятив чуть ли не два тома творчеству Данте, с глубоким удовлетворением вспоминал эти красноречивые слова своего известного современника[270]. Кстати, почти в ту же пору, которой принадлежит этот улыбчивый автопортрет Пушкина, Чаадаев с воодушевлением писал своему другу: «Вот вы, наконец, и национальный поэт; вы, наконец, угадали свое призвание… Мне хочется сказать себе: вот, наконец, явился наш Данте» (XIV, 16).
Сейчас уже не подлежит сомнению, что Пушкин знал итальянский язык и, возможно, читал Данте в подлиннике. Между тем многие факты приобщения Пушкина к языку и культуре Италии, остались незамеченными или забыты. Один из них – свидетельство однокашника Л. Пушкина по Благородному пансиону при Главном педагогическом институте Н. А. Мельгунова об итальянских стихах отца поэта и Василия Львовича Пушкина. Мельгунов, при участии которого в 1837 г. написана книга немца А. Кенига о русской литературе с биографическим очерком о Пушкине[271], утверждал, что поэт рано овладел не только французским, но и итальянским, который Сергей Львович и его брат знали в совершенстве. Насколько это верно, трудно сказать, но в доме Пушкиных итальянская речь не была неожиданной. Частые гости дома Пушкиных Д. П. Бутурлин, А. И. Тургенев, например, владели итальянским действительно как родным.
Став лицеистом, Пушкин, помимо французского и немецкого, изучал латынь. Кафедру русской и латинской словесности, как известно, занимал Н. Ф. Кошанский. С мая 1814 г. по июнь 1815 г. ее вел А. И. Галич, знавший почти все основные европейские языки, в том числе итальянский. Любимый профессор будущего поэта, он высоко ценил Данте и признавал за ним важнейшие заслуги в развитии романтического искусства[272]. Сменивший его П. Е. Георгиевский, по-видимому, тоже был неплохо осведомлен в итальянской литературе. В «Руководстве к изучению русской словесности…», в основу которого легли лекции, читанные в Лицее, он рассуждал: «Данте Алигьери и Петрарка… начали первые писать по-итальянски. Чтобы оценить действия этих поэтов, надобно только заметить, какое впечатление в умах произвели они в свое время»[273].
После окончания Лицея Пушкин с юношеским пылом отдался петербургской жизни. И все же друзья поэта единодушно считали, что, за исключением двух первых лет, никто так не трудился над своим образованием, как Пушкин[274]. Именно тогда началась дружба вчерашнего лицеиста с переводчиком и популяризатором Данте П. А. Катениным. Пушкин явился к нему со словами: «Я пришел к вам, как Диоген к Антисфену: побей, но выучи»[275]. Возможно, это заявление имело какое-то отношение и к «Божественной комедии».
Итальянская опера, пестрый круг блестяще образованных знакомых, из которых многие прекрасно знали итальянский язык и всерьез занимались итальянской литературой – К. Н. Батюшков, П. А. Чаадаев, Ф. Н. Глинка, А. А. Жандр, А. А. Шаховской, шумный успех книги Жермен де Сталь «Коринна, или Италия», публикация фундаментального труда П.-Л. Женгене “Histoire litteraire d’Italie” и “De la literature du Midi de ГЕгоире” его ученика Ж.-Ш. Сисмонди, волна романтического интереса к Италии, “patria mia”, говорил Батюшков, и начавшемуся Рисорджименто – все было способно привлечь пушкинское внимание к Авзонии и ее поэтам.