Эти свидетельства археографа как будто вовлечены в описание автопортрета Пушкина в «Ушаковском альбоме», принадлежащее перу Т. Г. Цявловской: автопортрет, пишет она, «…изящен, гармоничен и совершенен в своей художественной законченности. Лицо здесь спокойное. Это не подсмотренный за собой внутренний портрет, какие Пушкин делал наедине с собой, в своих рабочих тетрадях. Нет, это просто изображение своей внешности, артистически исполненный портрет для друзей»[587].
Наконец, последний автопортрет Пушкина помечен февралем 1836 года. Его красноречиво комментирует Цявловская: «Все враждебные поэту силы объединились, чтобы отравить ему жизнь. Критика высказывалась о нем пренебрежительно <…> тогда как в бумагах его лежало лучшее его произведение – «Медный всадник». Поэму не пропускала личная цензура Николая I.
Желанию Пушкина выехать в деревню <…> противодействует царь. Да и жена отказывается. Душевный мир нарушен. В эти самые февральские дни жена его решительно отвергла домогательства Дантеса, но не скрыла от него своего чувства к нему. Пушкин, человек чуткости сверхчувственной, не мог не видеть, что она стала ему чужой»[588].
Все эти особенности тягостной напряженности и внутренней конфликтности отпечатались на усталом, поникшем лице поэта. Невольно вспомнишь слова «Человеческое лицо – высшее выражение видимого порядка» (Эрнест Хелло), а за ними тянется еще одна философема: «Время побеждают отречением». Как точно сказал Блок: «Пушкина убила не пуля Дантеса, а отсутствие воздуха».
Искусствовед Русского музея Е. Петрова классифицировала автопортреты Пушкина по жанровым особенностям:
1. Автопортрет, выполняющий роль «подписи»;
2. Автопортрет-диалог с самим собой;
3. Автопортрет-«эмоция»[589].
Вероятно, к последнему следует отнести и рисунок Пушкина в «Ушаковском альбоме». «Психофизиологическая структура эмоционального переживания у Пушкина, – заключает исследователь, – становится непосредственно воплощенной в формах художественных, порождая эти формы. Это, возможно, и составляет одну из разгадок тайны чудесной легкости, спонтанности формы у Пушкина»[590].