Языковой круг полностью

Этот пример интересен прежде всего потому, что раскрывает внедрение поведенческой стратегии определенной социальной группы в сознание широких масс носителей языка посредством определенного знака, который получает особую символическую ценность, характеризуя и действие, и участников общения, и исторический срез эпохи. Важно отметить и специфический черный юмор, который получил широкое распространение именно в наше время и тем самым стал знаковым для современной русской культуры.

Языковые знаки незаметно переходят в новые семиотические области, так, глагол "разбираться" приобретает новое жаргонное значение "провести групповое обсуждение действий члена коллектива, нарушившего неписаные нормы поведения, и наказать его" в конструкции "разбираться с кем-то", существительные "козел" и "дятел" обозначают не представителей животного мира, а неприятных людей. Поколение тому назад эти слова могли быть лишь авторскими метафорами, и приоритетность осмысления соответствующих языковых знаков в новом значении стала показателем принадлежности говорящих к единой лингвокультуре.

Вместе с тем нельзя не согласиться с Б.А.Серебренниковым, который считает, что тезис о мышлении только на базе языка ошибочен в силу недооценки современными лингвистами, психологами и философами первой сигнальной системы (Серебренников, 1983, с.135): "Органы чувств дают нам более богатую информацию о мире по сравнению с тем, что дает нам язык. Ведь каждое понятие возникает из восприятия, а восприятие есть результат познания человеком предмета или явления в целостности, во всей совокупности конкретных свойств". Развивая этот тезис, мы отмечаем специфику выделения фрагментов действительности, специфику избирательного отвлечения. Однако если мы признаем, что на доязыковом, чувственном уровне принципиальной специфики в восприятии мира человеческими коллективами нет, а есть только индивидуальная специфика, объясняемая биологически, и, следовательно, именно язык представляет собой механизм межэтнических различий, то такое понимание проблемы, на мой взгляд, упрощает суть дела. Модель "человек – язык – мир", в которой язык трактуется как промежуточный, посредующий мир (Zwischenwelt, по В.Гумбольдту и Л.Вайсгерберу) между человеком и объективной действительностью, не означает, что человеческий опыт в его специфических проявлениях фиксируется только в языке. Действительно, мы видим то, что готовы видеть, и дифференцируем то, что готовы различать на основе своего опыта. Но это различие опыта может быть и коллективным.

Можно сформулировать вопрос иначе: есть ли коллективная специфика восприятия мира на доязыковом уровне у человека? Такая постановка вопроса может показаться искусственной: человека делает человеком вторая сигнальная система. Но сознание оперирует не только языковыми образованиями. Вторая сигнальная система не функционирует в отрыве от первой. Есть национально-специфические стереотипы поведения – в мимике, в выражении радости и горя, в сложных невербальных реакциях. Есть национальное искусство, произведения которого не сводимы к словам. Можно, конечно, любые способы знакового обозначения назвать языком, но тогда потребуется противопоставить язык в широком смысле и вербальный язык в привычном понимании. В целом выражение «доязыковой уровень» имплицирует пирамиду, в составе которой есть только одно измерение – от простого, доязыкового – к сложному, языковому. Эта модель, возможно, приятна лингвистам, но психологи, социологи и культурологи справедливо посчитают ее упрощенной и поэтому неверной. Есть китайский афоризм:

Верша нужна – чтоб поймать рыбу: когда рыба поймана, про вершу забывают. Ловушка нужна – чтоб поймать зайца: когда заяц пойман, про ловушку забывают. Слова нужны – чтобы поймать мысль: когда мысль поймана, про слова забывают. Как бы мне найти человека, забывшего про слова, — и поговорить с ним! (Чжуан-цзы).