С позиций логического философского обоснования подошел к этой проблеме Ибн Сина, выдвигая свою «идею о языке». И может быть, поиском такого языка являются приведенные им в его «Книге исцеления», арифметические (!) таблицы видов суждений и их взаимоотношений. А в «Даниш-намэ» даже., геометрический (!) пример этих взаимоотношений[86], — Один час справедливости равен столетней молитве, — задумчиво проговорил Бурханиддин-махдум, оглядывая народ, до отказа заполнивший площадь Регистан. — Благородный Газзали искал «покой ума». И покой этот и был в отходе от разума к вере. Отдаваться одному только разуму — все равно, что в жару пить соленую воду…
Жизнь не может быть соразмерена понятиями. Живое, ее, вечное движение — тайна. И ближе всех к пониманию этого стоит народ, его непосредственная душа. Ибн Сина замуровал свою душу в узкий гроб логического мышления и потому чужд народу, непонятен ему. Я щадил вас, — голос Бурханиддина-махдума дрогнул. — Не зачитал ни одного кусочка из его трудов. Но чтобы вы поверили мне, насколько он разумом засушил свою душу, прочту несколько строк. Всю ночь я ломал голову, чтобы перевести их для вас с арабского. Вот, слушайте:
«Если суждения соответствуют друг другу, и ты знаешь, что А в соответствии со своей действительностью во всех случаях есть Б, то оно подтверждается без необходимого утверждения. Тогда В становится для всякого не необходимого С или вещи, подразумеваемой под С, не необходимых!. Однако А, наоборот, противоположно этому, так как для всякого, что есть А, необходимо В. Характер С или вещи, подразумеваемой под ним, отличен от характера А. Одно из них никогда не входит в другое… Такое же положение некоторых С…»
Народ возроптал.
Бурханиддин-махдум перестал читать.
— Да, — грустно произнес он, — Ибн Сина похож на мальчишку, который обогнал старика, потому что нельзя обогнать жизнь, которая старше разума.
Бурханиддин встал и закончил заседание.
Народ начал медленно расходиться, не поднимая друг на друга глаз.
Кто ты — Ибн Сина?
Непостижимый для нас могучий ангел?
Дьявол?
«Или один из духов, богом проклятых?»[87]
«От султана Махмуда в Гургандж… прибыл посланный с письмом, — пересказывает по рукописи Бурханиддин-махдум народу на площади Регистан. „Мы слышали, что в услужении хорезм-шаха есть несколько ученых мужей, каждый из которых не имеет себе равною в своей области знаний. Они должны быть присланы К нашему двору“. Гонцом, привезшим это послание, — говорит Бурханиддин, откладывая рукопись, — был ходжа Хусайн Микаил — потомок князя Диваштича, ашина, распятого арабами на горе Муг, — один из самых совершенных людей своего времени, „чудо эпохи“.
Это письмо сыграет огромную роль в судьбе Ибн Сины, Масихи, Беруни, эмира Мамуна II и всего Хорезма.
— „Хорезм-шах поместил Микаила в роскошных покоях, — продолжает пересказывать по рукописи Бурханиддин, — но прежде чем принять его, созвал философов и, доложив перед ними письмо, сказал: „Рука“ Махмуда сильна, и султан имеет многочисленное войско. У него Хорасан, Индустан, и он намеревается захватить Ирак. Я не могу не подчиниться его воле… Что вы скажете на это?“
Ибн Сина и Масихи ответили: „Мы не поедем“. Что касается Ибн Ирака, Хаммара и Беруни, то они выразили желание ехать… „Вы двое, не желающие ехать, — сказал хорезм-шах, — ступайте своим путем до того, как я позову посланника. Снарядил Ибн Сину и Масихи, дал им проводника, и они тотчас выехали по гурганджской дороге.
— Ну, а посланник? — спросили в толпе.
— Посланник? Не найдя нигде Ибн Сину, расстроился, потому что Махмуд, призывая всех ученых, имел одну цель: Абу Али ибн Сину, как пишет Низами Арузи Самарканди. Уезжая, Микаил велел Ибн Ираку, учителю и Гёте.
Беруни, изрисовать портрет Ибн Сины, а султан Махмуд приказал другим художникам сделать много копий с него и разослал их вместе с указом во все стороны, и они были вручены наместникам областей со словами: человека, подобного этому изображению, разыщите и пришлите ко мне“.
— Выходит, спас Ибн Сину этот Мамун?
— Спас.
— А кто он?
— Абулаббас Мамун II заменил на троне умершего брата Али в 19 лет. Когда два брата караханида Наср и Туган обратились к Махмуду с просьбой помирить их в Махмуд пригласил на свидание с ними и Мамуна, Мамун прислал отказ. Вскоре халиф Кадир признал его эмиром, передал с послом диплом на владение Хорезмом. Беруни предостерег: „Не сделал ли это халиф для того, чтобы поссорить тебя с Махмудом?“ И поехал в пустыню тайно принять халифские подарки. Вот так изо всех сил держал Мамун независимость перед Махмудом.
— Тогда почему он подчинился Махмуду в истории и письмом? — спросили студенты из толпы.
— Одно дело подвергать опасности себя, — ответил Бурханиддин, — отказываясь быть посредником между поссорившимися тюркскими ханами, другое — подвергать опасности ученых.
— Ну и что сделал взбешенный Махмуд?
— Послал в Гургандж… сватов с предложением взять жены сестру его Кальджи.
— Ну да?! — удивились в толпе. — А почему?
