— Я продолжаю, — говорит Муса-ходжа. — ВОРОТ — второй после рычага механизм. „Человек становится человеком, — пишет Ибн Сина, — именно потому, что удовлетворяет нужды других, и другие действуют таким же образом. Один сажает растения, другой печет хлеб, третий шьет, четвёртый изготовляет иголку, и так все собираются, чтобы помогать друг другу“. Вот что такое ворот. Когда же чья-то воля встает у этого на пути и всех людей заставляет работать на себя, ворот останавливает свою благородную работу. И тогда ничего не остается, как ждать пророка, чтобы он вновь запустил жизнь, „Что здесь происходит? — передернул плечами эмир. — Кто этот старик? Почему они так при мне говорят?“
— Винт… — продолжает Муса-ходжа, — как войти в некую среду, где ты чужой? Как быть плотно спаянным с ней? „Составляя свод законов, — пишет Ибн Сина, — правитель должен учесть нравственные особенности народа и те его вековые традиции, которые побуждают к справедливости, ибо справедливость — лучшее украшение поступков“. А я добавлю от себя: справедливость — это сила, ввинчивающая эмира в наши души. Если эмир этого не сделает, он из винта превратится в КЛИН, который разрубает свою же силу, как ствол разрубается топором. И тогда в эту расщелину попадают вода, пыль, муравьи, а то и целая железная дорога!
„Как бьет по моим мыслям!“ — вздрогнул эмир.
— Для того чтобы не стать клином, смертельно рассекающим народ, — продолжает старик, — „правитель должен ликвидировать свои недостатки, — учит Ибн Сина. — И только потом может заниматься воспитанием хороших качеств у других“. Слава аллаху, что у нас прекрасный эмир в мы ежечасно можем лицезреть его доброту. — Муса ходжа склонился в низком поклоне, но почему-то в противоположную от эмира сторону, то есть выставил задницу прямо Алим-хану и лицо. Что возьмешь со слепого!
— Воистину так! — сказали толпа, опускаясь на колени, и каждый про себя подумал: „Нет, определение и не выйду сегодня отсюда живым!“
А Али захохотал. Голуби, сидящие на стенах, поднялись и закружились над задранными задницами молящихся во славу эмира. Это видели только двое Ре кланявшихся — эмир и Али, а смеялись все, кроме эмира и судей, смеялись про себя, Али же смеялся за всех громко, но всю мощь своей груди, глядя эмиру в глаза.
Бурханиддин объявил заседание закрытым. Какой уж там а’лам! Какая фетва! Сказал, что вечером будет последнее заседание, а завтра — казнь.
1019 год. Шамс ад-давля назначает Ибн Сину везирем. Дает ему титул „Честь царства“. Теперь Ибн Сина Может и поучать. В первую очередь он предостерегает эмира от распрей между тюркским и курдским населением. Этот конфликт станет потом узлом века, и его не сможет предотвратить даже гениальный Низам аль-мульк, Ибн Сина предчувствует далеко идущие последствия этого конфликта. Но… Шамс ад-давля, набрав войско из тюрков, ставит начальником над ними… курда Тадж аль-мулька. Порох соединяет с огнем…
— Чтоб не договорились они между собой против меня, — поясняет он Ибн Сине.
Ибн Сина, как может, предостерегает Шамс ад-давлю от такой губительной политики. Эмир слушает Ибн Сину, но делает все по-своему. Снова отправляется в Керманшах. И ведет на курдов тюркское его войско… курд Тадж аль-мульк!
Возвращались обратно с поражением. Двигались по равнине Махидешт. Вот гора Бисутун. У западной ее части сасанидский рельеф, изображающий иранского всадника в панцире, сцены охоты царя Шапура, царя Хосрова. А вот и богиня Победы…
— Охо-хо-хо-хо-хо-хо-о, — тяжело вздохнул Шамс ад-давля. — Что же ты не рассказываешь мне о Дарии? — спросил он Ибн Сину.
Ибн Сина молчит.
— А мне нравится, как он завоевал трон! Собрал знатных магов, предложил им убить братьев Камбиза, сына Кира, пока Камбиз воевал в Египте. Посадил на трон маги Гаутаму, похожего на брата Камбиза — Смердиса. И никто не мог упрекнуть Дария в честолюбии: он же не сел ни трон! А потом Дарий сверг Гаутаму, сказав народу, что Гаутама — убийца, Лжесмердис, узурпатор. Народ, конечно, принял Дария как освободителя от лжи. И героем возвел на трон.
— На мать а брата руку не поднимай, — тихо проговорил Ибн Сина, — страну погубишь. — Не погубил же Дарий? 36 лет правил из Эктабан, где я сейчас сижу и не могу взять каких-то курдов! Плохо га меня учишь…
— Однажды из Эктабан пришло страшное несчастье в горы, которые ты хочешь завоевать, — начал говорить Ибн Сина. — Александр Македонский праздновал победу, Гифестион, друг его, страдавший язвой желудка, съел жареного петуха, выпил много вина и умер, Александр не мог перенести эту потерю со здравым рассудком, распял несчастного врача, а потом вместе с воинами отправился и сюда, в Загросские горы, переловил почти всех касситов и предал их смерти. Это он назвал жертвой Гифестиону. С тех пор касситы, луры, курды — все, кто живет в Загросских горах, с опаской смотрят на Хамадан. Тебе никогда их не покорить. Оставь это бессмысленное занятие. Обрати лучше взор на нужды страны, как я учу тебя вот уже четыре года, да ты не слушаешь.