И двинулся по улицам города кортеж, какого еще некогда не видела Бухара: эмир впереди, за ним бухарцы, «приглашенные зовом дойры». Кто умел играть хоть на каком-нибудь инструменте, включался в общую музыку. В Бухаре принято: там, где эмир, надо быть вместе с ним — из горе и в веселье, впереди идут самые лучшие музыканты — Тула Гиждувани и Эргаш мулла-ёни. Про их игру на струнах народ сказал: «Разрывающие небеса».
Какое это было шествие! У эмира даже слезы выступили на Глаза. И он не стыдился их. Вот оно, счастье! Вот оно — единое — он и его народ! Не так ли он пойдёт с ними в бой защищать Бухару от большевиков?
Ах, какое это великое чувство, когда идешь впереди своего народа! «Абсолютный мировой порядок стоит на четырех ногах, — вспомнил эмир слова из „Индии“ Беруни, которую читал накануне, — на правдивости, приветливом обращении, почитании и сострадании. Четвертый, последний, век будет стоять на одной ноге, да и та быстро исчезнет, ибо люди станут орудием собственных страстей и соблазнов».
«Неправда! — перебил сам себя эмир. — Человек может быть выше соблазнов. Разве не готов я сейчас все отдать за то, чтобы Бухара снова стала сильной, независимой и открыла свои ворота всему миру, как в старые добрые времена? Разве не сказано в Коране: „Люди! Бойтесь вашего господа, который сотворил вас из одной души. Все люди — одна семья под покровительством господа… О вы, которые уверовали! Входите все в покорность и не следуйте по стопам сатаны!“
— Ибн Сина — безбожник и еретик! — произнес эмир вслух, утопая голосом в музыке. — Входите в покорность и не следуйте по стопам Ибн Сины, посмевшего встать между вами и мной! — говорил он уже громко, сквозь музыку.
— Входите все в покорность и не следуйте по стопам сатаны Ибн Сины, ибо только я господин ваших душ! — говорил он со слезами на глазах.
— Входите все в покорность и не следуйте по стопам Ибн Сины! — громко говорил эмир, входя в возвышенное состояние экстаза.
И вдруг все стихло и в полной тишине прозвучал только один его голос:
— Входите все в покорность и не следуйте По стопам Ибн Сины, ибо только я — ваша слава!
Народ молча смотрел в глаза эмиру.
Алим-хан огляделся. Стоит он в бедном дворе. Развалившаяся глиняная хибара, куча сухих листьев и навоза вместо дров, худая коза рядом с собакой, старый с кожаными ведрами чигирь поднимает воду из арыка на жал кий клочок земли, засеянный лишь наполовину. Старуха с откинутой паранджой перетирает на жернове Зерно, Две женщины сбивают масло, группа девушек обрабатывает хлопок…
— Это дом Али, — сказал ювелир усто А'ло, подходя с поклоном к эмиру. — Это его мать, — он показал на старуху. — Женщины — соседи, крестьянки. Наполовину Засеянное поле — то поле, мимо которого вы ехали в ту злополучную ночь. Помните? Мать Али приглашает вас в дом.
Эмир растерялся. Краешками глаз огляделся. Телохранители сзади. Справа — Бурханиддин-махдум, слева — Гийас-махдум. Откуда он появился?! Чуть поодаль — сарбазы. С ружьями. Английскими… Все на месте.
— Кстати, музыка, которую вы только что слышали, — музыка Ибн Сины, — сказал эмиру Муса-ходжа. — А этот инструмент, — старик поднял гиджак, — изобрел Фараби, усовершенствовал Ибн Сина.
— Виноград, — сказал белобородый старик, снимая гроздь с лозы, — Хусайни называется, по имени Ибн Сины. Он его вывел. Отведайте! — И старик, обмыв кисть водой, протянул ее эмиру с низким поклоном.
— А вот и механика Ибн Сины, — сказал другой старик, показывая на механические приспособления, с помощью которых женщины взбивали масло, очищали хлопок, мололи зерно. — А вот и чигирь… Знаменитый чигирь, что поднимает воду из арыка на наши поля. Видите, колесо с висящими на нем кожаными ведрами. Крутятся оно, опускаются ведра в воду, наполняются ею, поднимаются, Полные, Я выплескиваются в арык, что идет уже по полю. Пустые ведра снова опускаются в воду. Это тоже подарил нам Ибн Сина [197]. Так он учил нас поднимать воду из обмелевшей реки. Вот что он вам дал на вечные времена. Вот какую механику!
И философию свою для нас, неграмотных, стихами изложил. Про эманацию, например:
И „Канон“ для нас в стихи переложил.