Эмир пришел к Миллеру прямо в мирзахану, где стучали телеграфные аппараты. В окне перед собой увидел улицу, тянущуюся через весь Арк на восток, до самой противоположной стены, с наружной стороны которой стояли наготове 50 отборных лошадей. По тайному его приказу казначей перебирает уже в подвале казну, отбирая самое ценное, плотно упаковывает в один хурджин. Красные взяли Каховку, создали плацдарм. Готовят наступление по всему фронту. Врангель держит самые лучшие, отборные, части за Турецким валом.
Турецкий вал! На нем, единственном, держится теперь надежда Бухары. Эмир, как молитву, произносил цифры 11, 15, 8, 10, 20. Всматривается в них, ищет в их расположении тайный знак: спасут ли они его или ими записана его смерть? 11 — километры, длина Турецкого вала.
Ночью пришел — прямо к постели эмира! — Сиддик-хан. Неслыханная дерзость! За это голову можно отрубить! А он улыбается, держит что-то в руке.
— Нет. Вы только посмотрите, что он написал! Посмотрите!.
— Кто?
— Ибн Сина! «Порок приносит страдания лишь той душе, которая одержима страстью к совершенству… Невежды стоят в стороне от этой муки».
— Это конец! Нет, это конец! — закричал эмир, как зверь, и замахал на Сиддик-хана руками, думая, что это призрак.
Ибн Сина рвет листы, написанные утром в тюрьме, «Все, что читал, — забудь, — вспоминает он главную заповедь суфиев, — все, что писал, уничтожь, чтобы исчез туман, стоящий между тобой и Истиной».
«О несчастный простак! — сказал суфий Харакани в лицо Насиру Хусрову. — И ты называешь себя моим собеседником, когда уже много лет пребываешь пленником разума, недостаточного для постижения?
— Как можете вы так говорить?! — удивился Насир Хусров. — Разве не была первым творением аллаха Белая жемчужина — разум, породивший потом весь мир?
— Тот разум — теплый разум пророков, — ответил Харакани, — а не твой разум или разум Ибн Сины, полагаться на который — все равно, что замуровать себя в ледяной гроб.
Вот И встала над Ибн Синой черная туча, что сжигает ум, встало отчаяние… Создать истинное можно Лишь после долгого И горького умирания. Пришло это умирание. В Ибн Сину выстрелила не судьба, — он сам. Судьба отняла у него угол, кусок хлеба, покой. К этому он привык, и это не убило бы его. Его убил оптимизм разума, которому он поклонялся слишком горячо. Сократ, сутками простаивавший в задумчивости, отыскивая то или иное понятие, сам себе поднес яд, когда Ареопаг [200]приговорил его к изгнанию, ибо понял: какая это трагедия — поклоняться одному только разуму (рациональному знанию).
Мир долго этого не понимал и более двух тысяч лет пел разуму гимны. До Фауста, Первым почувствовал трагедию народ, создавший о Фаусте легенду, — немецкий народ. Фауст потому и продал душу дьяволу, что хотел освободиться от этой трагедии, когда понял, что разум — недостаточен, рациональное знание оптимистично, но и его возможности ограничены. О недостаточности разума давно говорили суфии, и Ибн Сина не мог не прислушаться к и ним. То новое, что написал он в тюрьме Фараджан и по и выходе из нее, вызвало бурю среди философов, споры были столь яростны, что по одной только книге „Указания и и наставления“ ученые составили около 50 комментариев! И сегодня голландские ученые — В. Кортоне, С. Хоубен, и французы — А. Гуашон, А. Корбэн, Л. Гарде, а также и Карра де Во, Жильсон, ученый из США П. Мореведж, немец Форже, иранские ученые Мейхани, Ершотер, и Д. Хумой, пакистанец С. Борони, итальянец К. Наллиино и советские ученые много спорят: что это было — последние философские произведения Ибн Сины: отказ от самого себя? Рождение нового философа? Соединение разума и интуиции? Превращение Ибн Сины — последователя Аристотеля в философа — последователя суфизма?
Проблема сложная. Действительно, последние работы Ибн Сины поражают неожиданной, необыкновенно ясной завершенностью. Резко изменилась и форма. Одна только небольшая работа „Хайй Ибн Якзан“ родила новый жанр: философскую новеллу, философскую притчу, философскую поэму. Влияние этой работы — и на „Божественной комедии“ Данте, сюжет которой совпадает с сюжетом „Хайй Ибн Якзана“, и на поэме Шота Руставели „Витязь в тигровой шкуре“, на живописи Брейгеля, Босха и т, д. По сути „Витязь в тигровой шкуре“ — это философский трактат, но выраженный средствами искусства, как и любая из картин Брейгеля или Босха.
ИТАК, ОТЧАЯНИЕ…
Аристотель, ворвавшийся словно комета в восточный мир, начал сгорать, затормаживаясь в сферах, недоступных одному только рациональному знанию. Сгорал и Ибн Сина… О его муках можно догадываться, представив муки Фауста, продавшегося черту, лишь бы раздвинуть границы рационального знания и найти новое отдохновение в новой встрече с Истиной.
Кувшины разных форм стоят перед тобой, — разные философские школы. И самый прекрасный — философия Аристотеля, Ты пил из всех кувшинов, Хусайн. Но где колодец? Откуда черпали кувшинами воду?