Царством Рей правил Мадж ад-давля, который «не в отца пошел, на царство не годился. Так, только титул у него и был. Сидел дома, да уединялся с рабыня ми», — рассказывает внук Кабуса. И все же, хоть шаткий, но установился мост над рекой жизни Ибн Сины. Распаковали они с Джузджани хурджин с рукописями, и принялся Ибн Сина за «Канон». Близилось завершение первой книги. Но всякий раз, когда входил в город караван, он отрывался от книг, и сердце у него замирало.
— Ждал брата? — спросили из толпы.
— Да. Может, усталый, измученный, обгоревший в Каракумах, шел он по улицам Рея, а рядом шел Масуми? Но нет, никто не останавливался у ворот. Караваны проходили мимо, ничем не нарушив своего мерного ритма. Видно, письма не доходили.
Действительно, было так, как рассказывает Бурханиддин. Отсутствие брата и любимого ученика делали одиночество Ибн Сины невыносимым. Ночами сидел и смотрел на звезды. Слышал молодой женский смех, плач ребенка, и сердце падало с звездной высоты.
Раз в год, в седьмой день седьмой луны (седьмого июля), бедный Пастух с двумя детьми, сидящими в корзинах (одна за спиной, другая — на груди) переступил с земли на Млечный путь и шел к самой яркой звезде— Ткачихе, своей жене. Когда-то брат убил у Пастуха корову, и корова сказала ему но сне: «Будет девушка купаться на берегу, спрячь ее одежду. Это служанка Феи Млечного пути, Ткачиха. Так она станет твоей женой». Но Фея позавидовала влюбленным, разлучила их. Пастух вымолил у Феи разрешение хоть раз в год видеться с женой.
Вот такая легенда вспомнилась Хусайну…
Была ли у Ибн Сины семья? Народная память говорит: «Нет». Была ли любовь такая,
Звезды двоятся, растекаются по небу и падают, теплые, на грудь…
Каждый понимает любовь Ибн Сины в свете своей души. И все же часто приходится слышать: «А! Столько у него было женщин!» И открывают в доказательство Джузджани, «Шейх был очень крепким, и из его страстей самая сильная была любовная страсть, И он так часто предавался ей, что в конце концов это оказало влияния на его здоровье».
Иметь семью Ибн Сина не мог. Был честен — знал: его жизнь всегда будет сидеть на котомке при двери. Но, конечно, как земной человек, он испытал все: и любовь, когда сам любишь, а тебя не любят, и когда ты любим, но сам не любишь — все, кроме идеального совпадения, которое, если уж и дается, то с величайшей трагедией впридачу. В конце жизни Ибн Сина напишет, вспоминая
О Бухаре:
или такие стихи!
«Из мрака ночи…» Для Ибн Сины в Рее солнце погружалось во мрак, а на другом конце планеты, в Японии в это же время рождалось утро.
«Из мрака ночи возвратись с подарками ко мне… Кого же видело солнце в утреннем свете на востоке, нона на западе Ибн Сина сидел под звездами в темноте?
Жила в то время на земле женщина, самим небом, казалось, предназначенная Ибн Сине — Сэй-сёнагон. Из бедной дворянской семьи. За свой ум была взята в свиту императрицы. Ложась спать, клала Под Голову стопку чистой бумаги и лунными грустными ночами (Ибн Сина в это время отодвигался от нестерпимого солнца в тень вместо с рукописью «Канона») бросала на бумагу легкой кисточкой, блестящей от туши, изящные иероглифы! Что есть бесконечность?
Это был ее дневник, портрет ее души.
«В последний день второй луны, — рассказывает она дневнику, — дул сильный ветер, и с потемневших небес летел редкий снежок. К черной двери пришел дворцовый слуга и сказал:
— Господин советник Кинто посылает вам письмо.
