На листке для заметок было написано!
В самом деле, слова эти отлично подходили к сегодняшней погоде, но как сочинить первые три строчки?
Я терялась в мыслях, посланник же повторял!
— Скорее! Скорее!
Я почувствовала себя одинокой и потерянной. Мало Юга, что пошлю скверные стихи, еще и опоздаю. Дрожащей рукой вывела недостающие строки:
«За это ее следовало бы возвести в ранг старейшей фрейлины!»— говорят, сказал Кинто».
Но как мог узнать о ней Ибн Сина, если даже ее соотечественники впервые опубликовали дневник лишь через 700 лет после написания его? До XVII века он ходил по Японии, переписываемый от руки. Из этого дневника вышла, можно сказать, вся классическая японская литература — уникальнейшее, явление человеческой культуры.
Сколько раз отрывал Ибн Сина лицо от книг и смотрел на чинары в лунном свете! Они стояли над ним, словно души тех, кто жил до него. Тоска охватывала сердце, «Человек, который не испытал, что значит неподвижно стоять под луной, затянутой облаками, когда ночь благоухает цветением слив, или брести, сбивая росу, по равнине при полной луне, — не понимает любви, — сказал человек, ставший Поэтом после того, как умерла его любимая. Оставив богатство, высокое положение при дворе он постригся в монахи и ушел в скитания. Как поэт, вырос на дневниках Сэй-сёнагон и стал одним из четырёх небесных королей японской поэзии, что охраняют мир от алых духов с запада, востока, севера и юга. Кэнко-хоси[149] охранял Запад — ту часть мира, нуда так любила смотреть Сэй-сенагон и где жил Ибн Сина. Они видели друг друга, когда он смотрел на рассвет, а она — на закат. Та на Востоке, через небо, смотрели друг на друга Лай ли в Маджун….
Лунный свет венчает души века… По невидимому мосту озарений они приходят поклониться друг другу.
— И все-таки ты должен быть один, — говорил Масихи Ибн Сине, — всегда один. Я избежал искушения семьей и тем счастлив. А ведь это было самое страшное искушение, через которое прошёл и Христос, чье имя я ношу, «Братья его не веровали в него, — писал Иоанн. — И мать». «И пошли ближние взять его, ибо говорили, что он вышел из себя», — подтверждает слова Иоанна Марк. Страдания Иисуса от столкновения с семьей были мучительны, — глаза Масихи потемнели и из голубых островков неба стали грозовой тучей. — Так страдает всякий, кто не может ничем ограничивать свою свободу. Без свободы невозможна борьба за осуществление своего предназначения, невозможно сохранить, продираясь сквозь жизнь, свое лицо, предназначенное для вечности. Без свободы теряется острота мысли, утомляется покоен и однообразием жизни. Нужно быть одному, всегда одному, чтобы овладеть своим веком и своей судьбой. НО прежде человек должен выстрадать, отвоевать, отстоять это одиночество, — одиночество творца, должен научиться сопротивляться злу, пошлости, посредственности, Невежеству и… семье, которая своим покоем не дает тебе идти в глубь времени, в глубь самого себя.
Масихи помолчал, опять его глаза сделались голубыми…
— И все-таки как хочется порою посадить детей и корзину и тащить их по разорванному в клочья Млечному пути к жене!
В глазах у обоих стояли слезы!
Махмуд тоже не спал лунными Ночами.
Только черный металл, комок земли, дикое поле и уголек для растопки не вызывали у него ужаса.
Махмуд бродил по дикой Степи вдали от шатров воинов, чувствуя, как неслышно ходит за ним, прям иная траву. Тоска, Но не боялся ее. Знал, утром он возьмет в руки черный металл, превратит в ком земли тысячи жизней, сделает цветущую землю диким полем, а угольком для растопки подожжет страну неверных. И будет счастлив.
И все же он пьет я пьет кубок за кубком, один в своем шатре, где спит на шелках Айаз, и смотрит на стих, выцарапанный на кубке чьей-то услужливой рукой:
