Чуть ли не с порога я начал пересказывать Ане лекцию о творческом процессе, которую я прослушал у Валерии Викторовны в университете. Валерия Викторовна тоже упоминала о Платоне, и Платон, в ее интерпретации, предстал предо мной в несколько ином свете, в другом контексте. Именно тогда, на этой лекции, я понял, насколько отличалась подача материала Валерией Викторовной и Мариной Мирославовной. Из любого учения г-жа Марина вычленяла и затем культивировала лишь одну составляющую — ученичество. Помимо ученичества речь шла лишь о поиске истины и необходимых для этого качествах. «Поиск истины» был часто употребляемым термином, который имел довольно широкое и абстрактное значение. Валерия Викторовна была конкретна, все называла своими именами, не избегала тем, которые затрагивали все существующие страсти, включая сексуальные, и пользовалась четкими определениями.
Аня слушала меня с нескрываемым интересом. Я же с увлечением и азартом частного детектива, расследующего дело века, старался нарисовать ей всю сложившуюся в моей голове картину. Я использовал аргументы и констатировал факты, оперировал доводами и выдвигал гипотезы, проводил параллели и сравнивал. Но о главном я молчал. Я не признался ей в том, что воспользовался «служебным положением» в личных целях.
Я настолько был очарован Мариной Мирославовной, что готов был верить ей, несмотря ни на что. Неудивительно, что, слушая ее, я терял всякую бдительность и вместо того, чтобы различать скрытый смысл ее реальных посланий, я просто растворялся в звучании ее голоса. Из многочисленных тем и вопросов, рассматриваемых на ее лекциях, я сосредотачивал свое внимание в основном на поэтических словах о романтической любви. Ради такой любви я был готов и к ученичеству, и к поиску истины, и к подвигу, и к любым свершениям.
Ученичество, служение в тайных обществах и орденах оставались для меня мифическим, далеким прошлым минувших эпох, никак не связанным с настоящим временем и Братством. А вот что из лекции фиксировали остальные, что вычленяли они? Как речи г-жи Марины воспринимались другими слушателями? Что из сказанного понимали они и как это влияло на них? Этого я знать не мог. Каждый слышал и понимал что-то свое. Находились, например, такие уникумы, которые, внимательно слушая и даже конспектируя лекцию о почтительном отношении к наставнику и благородной тишине в школе Пифагора, тут же перебивали лектора на полуслове. Если она не реагировала, стараясь не сбиться и не прерывать лекцию, они упорствовали до тех пор, пока с ними не вступали в дискуссию. Хоть Марина Мирославовна и пыталась при этом сохранять невозмутимый вид, она была недовольна, я это видел. Она вовсе не претендовала на величие Пифагора, но на элементарное уважение право имела. Я злился на тех, кто смел ее перебивать, кто считал дозволенным выкрикивать с места все, что взбредет в голову. Это уже вопрос воспитания. Как-то она об этом так и сказала, и я с ней был полностью согласен.
Когда я рассказал об этом Ане, она сделала вывод, что я все же сравниваю Марину Мирославовну с гуру, что я провожу такую параллель. Я попытался ей возразить, но затем понял, что так и есть. Переняв от меня эстафету, теперь анализировать и проводить параллели принялась Аня. Заменив фигуру Пифагора г-жой Мариной, она сравнила учеников пифагорейской школы с членами Братства, подтвердив мои недавние выводы о модели иерархической структуры Братства. Аня подвела меня к компьютеру и ввела в строку поиска: «Пифагор». Зайдя на первые попавшиеся сайты, открывшиеся на запрос, Аня дала мне время на прочтение, а сама отправилась готовить чай. Вернувшись, она обратила мое внимание на то, что в лекциях Братства о Пифагоре не было сказано ни слова о числах, основных музыкальных интервалах, геометрических точках, линиях, плоскостях и бесконечности пространства, о которых я только что прочитал. Исключительно об ученичестве, покорности и служении, пришли мы к единому мнению.
За чаем мы уже вместе продолжили чтение в интернете и выяснили, что о строгом отборе кандидатов в Пифагорейскую школу с ее высочайшими нормами нравственности известно лишь из мифов, рассказов учеников и слухов, имеющих разные интерпретации. Также мы узнали, что школа была сожжена, но нашлись последователи, продолжившие дело своего учителя. Отбор кандидатов в школу оставался по-прежнему строгим. Были лекции, слушание которых являлось испытательным сроком. Далее кандидат принимался в ученики и учился внутренней тишине, учился внимать учителям. Только для избранных наступал этап медитаций, а остальные развивали свои творческие способности в служении.
Мы с Аней переглянулись.
— Да, что-то мне все это напоминает! Но, Саша, ты же не хочешь сказать, что они последователи Пифагора?
