Впрочем, я не тороплюсь. Я переступаю порог и стараюсь не выдать свое восхищение открывшейся передо мной картиной.
Похоже, психотерапевты в стране, где столько народу страдает нарциссизмом, зарабатывают и правда немало. Куда ни кинь взгляд, он упирается то в богато украшенные предметы старины, то в письменный стол, за который любой писатель продаст душу, то в книжные полки, заставленные дорогущими изданиями в твердых переплетах. Окна обрамлены белыми муслиновыми занавесками, а подоконники заставлены широкими пузатыми стаканами, в которых пляшет пламя свечей. В гостиной стоит угловой диван, накрытый кашемировым
покрывалом, на котором лежат плюшевые подушки. Рождественская елка, украшенная с безупречным вкусом, вздымается под самый потолок.
Я следую за Лесли на кухню, где она жестом предлагает мне присесть за стол. Я настроила себя на скандал и всеми силами продолжаю накручивать, но из-за своего воспитания не могу забыть, что все-таки в гостях.
Доктор Кляйн поворачивается к булькающей турке с кофе, снимает ее с огня, отставляет в сторону и открывает холодильник, откуда достает бутылку белого вина, и вопросительно на меня смотрит.
— Я за рулем, — качаю головой я.
— Не возражаете, если я выпью?
Да хоть на голове стойте, доктор Кляйн, главное, правду скажите.
Я пожимаю плечами.
Она наливает себе вместительный бокал, а мне остается довольствоваться стаканом «Сан-Пеллегрино». Я делаю небольшой глоток, чтобы смочить рот, в котором все пересохло.
— Подарок, я так понимаю, вы уже получили.
Обожаю людей, которые сразу переходят к делу.
— Получила, — киваю я. — И вот решила наведаться к вам, чтобы узнать: что подвигло вас на такую бессердечную шутку?
— Он… Этот подарок просил передать вам Дэнни.
Слава богу, я сейчас сижу.
— Когда?
Лесли делает глоток вина.
— Когда ход ил на мои сеансы. Перед гибелью.
Меня словно окатили ледяным душем. Это
происходит всякий раз, когда я начинаю верить в невозможное.
— Ничего не понимаю. Зачем вы так со мной поступили? Зачем вынудили открыть подарок от покойного мужа в рождественское утро? Это… это бессердечно.
Лесли начинает быстро моргать. Сперва у нее краснеет шея, а потом и щеки.
— Я думала… думала, там будет письмо… в котором Дэнни все объясняет…
— Там не было никакого письма.
На лице Лесли — самое искреннее раскаяние.
— Господи, Эрин… — ахает психолог. — Он взял с меня клятву, что подарок попадет к вам руки, но при этом не желал, чтоб вы узнали, что он сюда ходит.
— Но почему вы так долго ждали? Прошло уже почти полгода!
Доктор Кляйн принимается тереть виски. Мне очень хочется сказать ей, что ее мигрень не идет ни в какое сравнение с моей. Меня словно бьют по лбу кузнечным молотом.
— Я не знала, где вы живете, — произносит Лесли. — Когда Дэнни записался на терапию, он указал адрес своей работы. И категорически
возражал, чтобы на ваш домашний адрес поступала какая бы то ни было корреспонденция. Я таскала подарок в сумке на протяжении долгих месяцев и ломала голову, что с ним делать. Отправить его почтой на рабочий адрес Дэнни с просьбой передать вам? Или… или носить его в сумке дальше в надежде, что когда-нибудь вас встречу? Но вы больше не приходили. А потом я увидела вас в баре — тогда, перед Рождеством. Я думала, что в подарке нечто такое, что объяснило бы поступок Дэнни. Вы правы, мне следовало отдать вам его в тот раз, когда вы пришли ко мне в офис, но я была в таком смятении, что забыла о нем.
— Секундочку, — я выставляю ладонь. — Разве у вас нет какого-то особого правила, что, если человек собирается покончить с собой, вы обязаны об этом кому-нибудь сообщить? Он вручил вам подарок, чтобы вы передали его мне после его смерти. Получается, вы встречались с ним каждую неделю, слушали его, зная, что он замышляет самоубийство, и при этом ничего не сделали?
Я пытаюсь скрыть обиду и злость, но у меня ничего не получается.
— Все было не так, как вы описываете, — возражает доктор Кляйн, — я не считаю, что он был на грани самоубийства.
— И тем не менее это так, — тихо отвечаю я. — И он покончил с собой.
Доктор Кляйн выглядит совершенно несчастной.
— Дэнни ни разу не обмолвился, что подумывает о самоубийстве. Никаких намеков не было, — голос Лесли дрожит. — Даже когда он попросил придержать для вас подарок.
— Тогда зачем он передал его вам? — спрашиваю я. — Какие еще могут быть объяснения его поступку?
— Он… он опасался, что с ним может что-нибудь случиться.
— Что именно? — я чувствую, как сердце начинается биться чаще.
— Сама не знаю. Но он считал, что ему угрожает опасность. Он дал мне ту запакованную коробочку и сказал: «Думаю, я смогу все утрясти, но если у меня ничего не получится, я хочу, чтобы вы отдали это Эрин», — доктор Кляйн прищуривается, силясь вспомнить точные слова. — А потом добавил: «Главное, чтоб это попало к Эрин. Но только аккуратней. Она не должна узнать, что я к вам ходил».
Я замираю.
— Но подарок был завернут в рождественскую упаковку, — говорю я.
— Эрин, наверное, он взял первую оберточную бумагу, которая попалась ему под руку.
