Именно они готовят особые папки на каждого разведчика, выполняющего ту или иную миссию за рубежом. Все контакты разведчика, все его связи заносятся в особую папку — своего рода внутренний документ о связях разведчика. Его готовят в ПГУ три управления — само управление внешней разведки, управление оперативного планирования и анализа, а также управление разведывательной информации.
В случае, если разведчик попадает под подозрение или пытается скрыться, эта папка и извлекается на свет божий. Конечно, доступ к ней имеют только руководители управления внешней контрразведки в СВР или аналогичного подразделения в ГРУ. И поэтому я очень удивился, когда Кочиевский назвал мне пять фамилий и позволил ознакомиться с биографией каждого из «связных» Труфилова. Это значило одно — полковник Кочиевский до сих пор имеет очень хорошие связи в своем бывшем ведомстве.
Об Эжене Бланшо я пока забываю. Занимаюсь исключительно Сибиллой Дюверже. Я надеваю свой плащ и выхожу из отеля. Надеюсь, мои «наблюдатели» еще не успели добраться сюда. Останавливаю такси и еду к вокзалу Монпарнас. Там легко можно затеряться, есть выходы с нескольких сторон. На вокзале я покупаю телефонную карточку. Кажется, за мной никто не следит. Можно позвонить в справочную и узнать адрес Сибиллы Дюверже. На авеню генерала Леклерка, как выясняется, живет только одна Сибилла Дюверже. Да здравствует европейский порядок! Мне кажется, что я уже близок к цели. С одной стороны, я, конечно, делаю все, чтобы возненавидеть Дмитрия Труфилова, из-за которого погибло уже столько людей — убитый в самолете неизвестный, застреленный у меня на глазах Кребберс, двое убитых в Схетоне, погибший во время взрыва Игорь Ржевкин. С другой стороны, все, кроме Кребберса, которого я не знал, были далеко не ангелами. Жуликоватый Ржевкин и трое бандитов не могли вызвать у меня чувства жалости.
Но я твердо знаю, что это не последние жертвы. Даже найдя Труфилова, убийцы не остановятся. Они убьют всех, кто имел хоть какое-то отношение к исчезнувшему офицеру ГРУ. Они уберут и Сибиллу Дюверже, и неизвестного мне Эжена Бланшо. Убьют заодно и меня, я им не нужен в Москве. Я звоню каждое утро и проверяю — деньги уже три дня исправно поступают в немецкий банк. Каждый день по тысяче долларов. Счет открыт на имя моей девочки. На имя Илзе Вейдеманис.
Только она может получить деньги. Или ее доверитель, которым я оформил свою мать.
Пятьдесят тысяч долларов, которые мне дал Кочиевский, я потратил в первый же день. Я не имел права рисковать, так как не надеялся на свое благополучное возвращение. Значит, обязан был хоть как-то гарантировать жизнь своим близким. Я купил за сорок две тысячи квартиру — двухкомнатную квартиру в центре, рядом с метро. После августовского кризиса цены упали, и квартиру, которая раньше стоила восемьдесят тысяч, я приобрел за сорок две. Куда можно еще вложить деньги за один день? Покупать ценности глупо. В случае нужды они не продадут их даже за половину цены, да и грабители могут похитить и ценности, и деньги. Оставалось вложить деньги в недвижимость. Сорок две тысячи ушли за квартиру и еще четыре тысячи — агенту по недвижимости, чтобы все оформил за один день.
А вечером следующего дня у меня состоялся самый трудный разговор с матерью.
Еще осенью, когда я начал кашлять, она впервые как-то изучающе посмотрела на меня и спросила:
— Ты давно был у врача? Он поставил какой-то диагноз?
На что я ответил:
— Надо сходить на рентген.
— Ты же был на рентгене месяц назад. Разве не вредно так часто облучаться?
— Кажется, ты путаешь, — сказал я, пряча глаза, — это было гораздо раньше.
— Может быть, — сказала моя мудрая мать, — может быть, я действительно путаю.
Больше на эту тему мы не говорили. Еще через месяц, когда я начал кашлять уже очень сильно, мать вышла из спальни, где они спали вместе с девочкой — в нашей маленькой квартирке я спал в столовой, на диване, — и сказала мне, садясь рядом:
— Эдгар, давай наконец поговорим откровенно.
— Да, конечно. — Я решил, что она начнет расспрашивать меня о лекарствах, которые я прячу в стенном шкафу у дверей.
— Как у тебя дела? — начала мама.
— Все нормально. Ты ведь знаешь, сейчас всем трудно. Но мне твердо обещали найти неплохую работу.
— Да я не о работе. Как ты себя чувствуешь? — спросила она напрямик, и я напрягся, ожидая следующего вопроса.
— Врачи говорят, что у меня хронический бронхит. — Я старался говорить так, чтобы она поверила. Она всегда легко распознавала, когда я вру. Я умолк, и она молчала. Долго молчала. А потом вздохнула и неожиданно сказала:
— Меня беспокоит Илзе.
— Что? — Я поднял голову. — Что ты сказала?
— Меня беспокоит Илзе, — повторила мама. Только этого не хватало. Я поднялся и сел рядом с ней.
— Что случилось?
— Она ведь уже не ребенок, — сказала мама, — ей уже четырнадцать.
Кажется, у нее появился Друг.
— Господи, — сказал я улыбаясь, — только этого не хватало.
— Перестань улыбаться, — покачала головой мать, — я говорю серьезно, Эдгар.
