Идеальное несовершенство полностью

Адам не знал, что ей сказать, потому не говорил ничего. Ждал, пока ее дыхание успокоится. Она же постепенно сосредотачивала на нем взгляд.

Он протянул руку, чтобы стереть цветной осадок с лица Анжелики. Она неуверенно улыбнулась. Адам улыбнулся в ответ.

= Все хорошо, = сказал он, поднимаясь со ствола и закидывая руки за голову. = Что с кислородом?

= Проблем не будет, = ответилу Штерн. = Хватит. Кроме того, теперь мы можем создать собственные обновляющие цепи.

= А эта пыль?

= Вытряхиваем остатки нанополя Деформанту.

Анжелика вытерла слезы с глаз. Он открыл рот, чтобы передать ей хорошие новости (она ведь ничего не знала ни о его соединении с Плато, ни о войне с Сюзереном и мире с Деформантами, ни даже о предательстве Франтишеку) – но она прижала пальцы к его губам, прежде чем он сумел произнести хотя бы слово. Еще моргала, пыль раздражала и так уже слезящиеся глаза. Жирная масса облепляла ее длинные черные волосы.

Сила тяжести продолжала расти, они ускорялись, удаляясь от крафтоида; пожалуй, превысило уже 1g – у /Замойского не было ни сил, ни желания вставать. Они лежали неподвижно, наноботы Франтишека, сконденсированные слоями серой пыли, оседали на них тонким слоем теплого снега. Внутри Клыка господствовала тишина, на поляне же – еще большая, поскольку все вокруг находилось под печатью ночи.

Анжелика теперь глядела на Адама с расстояния в десяток сантиметров. Изрядным усилием воли он удержал себя от того, чтобы перекатиться навзничь, убежать взглядом, опустить веки. Кажется, она читала в его глазах эту неуверенность, этот стыд, поскольку вопросительно приподняла бровь. Это была точная копия выражения ее лица из библиотеки Фарстона, несколько часов тому назад.

Он подумал: поцелую ее. Конечно, это снова не было спонтанно, а потому он почувствовал всю банальность ситуации раньше, чем сделал первое движение – и все же сделал его, протягивая левую руку к ее затылку и приближая свое лицо к ее.

Она удержала его, стиснув пальцы на бицепсе, легонько отстраняясь.

– Господин Замойский, – прошептала, поджимая губы, – есть же какие-то правила!

Он тихо засмеялся:

– Это что же, в вашей Цивилизации и поцеловать нельзя? Что за викторианство?

– Ах, викторианство! – улыбка ее сделалась шире.

– Правила, правила, – бормотал он, изображая досаду. – Теперь мы станем соблюдать здесь какие-то глупые этикеты, механический savoir-vivre! Одни, в полуразрушенном Клыке, ближе всего от нас – Деформант, стокилометровая скотина, даже не ясно, от какого вида ону происходит, человеческого или нет, а кроме егу только световые годы вакуума, причем абсолютного, поскольку после коллапса галактики остались тут лишь коллекции черных дыр да облака свободного газа, а потому мы, возможно, единственные люди во всем открытом космосе, вне Портов – а ты тут говоришь мне о правилах, в поцелуе отказываешь! Паранойя!

– Но ведь не имеет значения, последние мы люди или нет.

– Правда? «Общество двух» – это нечто новое!

Она провела большим пальцем по его губам.

– Викторианство, говоришь… Викторианский любовник дрожал от возбуждения от одного вида лодыжки невесты. А в культурах, позволяющих все, ничего не влечет даже при полном обнажении, нет стыда – нет и возбуждения; тело – это инструмент, тело – это предмет. Моя пустышка, твоя пустышка. Нет тайны между нагими френами. Чем больше можешь, тем большего жаждешь. Чем легче выполнить, тем беднее удовлетворение.

– А значит, наивысшим развратом было бы закрыться в келье аскета на полвека, после чего понюхать платок любовницы. Ха!

Он повернулся на мягкой постели из парящих и еще теплых останков Франтишеку; поворачиваясь, потянул за собой Анжелику. Та хотела вырваться, он не отпустил. Дернула его за колтун бороды. Он состроил грозную мину.

– Гр-р-р. Это я тут примитивный обезьяночеловек, фетишист тела. А вы уже – свободный дух. С тех пор, как я прозрел, то и дело слышу: «тело – лишь манифестация», «тело – это не ты», «это лишь пустышка» и всякое такое.

Сказав это, он вспомнил встречу со Словинским, егу манифестацию, и подумал: может, они и вправду пытаются здесь силой творить табу, чтобы во времена всесильности сохранять силу чувствовать – чувствовать то, что чувствую сейчас я. Это, по сути, определение человечности, и при этом не худшее.

– Потому что это правда, – шепнула Анжелика, кладя голову на грудь Замойскому. – Тело – органическая одежда. Тело – это не ты. Конечно, ты можешь чувствовать тягу к определенному покрою, стилю, эстетике того или иного модельера, можешь привязаться к конкретному экземпляру, и с ним до определенной степени себя идентифицировать – но ты ведь не теряешь самотождественности, сняв сапоги, верно?

– Так решись: тело лишь предмет, или не только? – он отвел ее волосы с лица, шершавая ладонь сомкнулась на шее девушки, он чувствовал под большим пальцем ритм пульса, приливы крови в артерии.

– Ты не понимаешь? Технология навязывает нам законы, но и мы, в свою очередь, навязываем законы технологии, – она подула ему в глаза.

Он заморгал:

– Другими словами: притворяетесь.