Идеальные дни полностью

– С ума сойти. Отсюда отлично видно соотношение частей и целого, пейзажа и наблюдателя, обязательно расскажу об этом на моих занятиях, – вот что ты сказала. – Это прямо находка! Во всем чувствуется волшебная, целостная гармония. Теперь представь себе Венецию с ее ужасающим эстетическим несоответствием между городом и такими же точно толстяками в спортивных костюмах – не помню, как называют в Мексике спортивный костюм, – их sightseeing tour начисто разрушает очарование города, надежду на утешение красотой или идеальную декорацию для любовного романа. И так по всей Италии, итальянцам давно пора объявить новые визовые требования, в которых четко прописано, какая одежда допустима, и отнимать на пограничном контроле бейсболки, толстовки, кроксы, флисовые куртки и прочее шмотье на молнии, а тем, кто не запасся ничем более-менее приличным, выдавать напрокат одежки от Валентино или Лоро Пиано как условие въезда в город. Неотесанных туристов, уродующих себя татуировками, избыточным пирсингом, нелепыми прическами и волосами, выкрашенными в дикие цвета, гнать восвояси без каких-либо объяснений, а особо упорствующим вдогонку давать пендаль. Может, хоть это помогло бы избежать безмерного разочарования Италией с ее визуальным шумом, которым нагружает тамошние пейзажи весь этот сброд, – кажется, в своем ловком жонглировании мексиканским сленгом ты употребила какое-то более смачное словцо, – при этом они абсолютно органичны на мосту на Конгресс-авеню, где без них прямо-таки не обойтись, особенно в этот волшебный час, когда небо кишит летучими мышами, а люди в исполинских пикапах возвращаются в американскую глубинку к своим домашним драмам.

Ты выразилась как-то иначе, но смысл твоих слов был именно таков, я захлопал в ладоши, аплодируя и тебе, и толстякам на сегвеях, и летучим мышам, меня восхищало, как ловко ты помогла мне увидеть в этих разрозненных явлениях гармоничные и неотъемлемые элементы пейзажа. Жаль, что я не записывал твои рассуждения, ничто не доставляло мне большего удовольствия, чем это отталкивание от земли и взлет, возможные благодаря твоим описаниям, ты заставляла взглянуть на все твоими глазами и увидеть мир иначе. Мало кто умеет доверить другому воспользоваться своей оптикой.

Это был наш закат, именно в нем причудливый пейзаж нашего романа обрел свое абсолютное воплощение. Этот вид навсегда соединился в моей памяти с воспоминаниями о тебе, а заодно и со многими другими пейзажами, которые мы никогда не увидим вместе и в которых я ощущал твою близость, наблюдая за умиранием дня под пылающим небом в безмятежном уголке, откуда глазам открывается широкий простор. В тех местах, где я никогда тебя не увижу, я множество раз заставлял мир исчезнуть, останавливал время и представлял, как ты шагаешь ко мне, шагаешь издалека, из такого далека, что сначала кажешься смутным силуэтом идущего человека, непонятно, мужчины или женщины, но по мере приближения обретаешь цвет, становится понятно, что ты женщина, затем – что это действительно ты, а не один из семи миллиардов других людей, обитающих на планете. Как странно, говорю я себе, этого не может быть, а когда я прихожу к выводу, что это все-таки ты, меня наполняет счастье: она, это невероятно, тем не менее это действительно она, говорю я себе, пока ты еще не приблизилась настолько, чтобы я мог отчетливо прочитать выражение твоего лица, как бывает на последнем отрезке пути, когда человек уже рядом, но еще не достаточно близко к тому, кто следит за его приближением; когда же нас разделяют всего несколько шагов, я вижу твою сияющую улыбку, отслеживаю, куда устремлен твой взгляд – смотришь ли ты на меня или же себе под ноги, робко и неуверенно, как всегда после долгой разлуки, и наконец ты подходишь вплотную, я перестаю различать твое лицо, потому что ты слишком близко, и ты целуешь меня. После долгого поцелуя я показываю тебе пейзаж и перечисляю названия всего, что его наполняет: мыс, холм, маяк, пляж, скалы, обнаженные отливом, я рассказываю тебе о том, что этот пейзаж – часть моего детства, моей биографии, очень типичный кантабрийский пейзаж, и эта фантазия повторяется всякий раз, когда я приезжаю навестить родителей в Сантандер, совершаю прогулку по местам моих летних каникул, моих первых шагов и там помещаю тебя в очередной идеальный закат, в чудесный пейзаж, который покажется тебе частью меня, я хочу соединить тебя с ним, видеть тебя на его фоне, слышать, как ты рассуждаешь о нем, рассказываешь мне все, что о нем думаешь, возвращая его обновленным, я хочу, чтобы ты одолжила мне свой взгляд и я мог по-другому увидеть все то, что, как мне кажется, и так уже знаю наизусть.