Увы, радость моя была недолгой. Ее хватило ровно до того момента, когда, спустившись вниз и устроившись в кресле у камина, я осознала, что мне совершенно нечем заняться. Содержимое розового блокнота ничем не могло порадовать свою хозяйку – все в нем перечисленное, я уже знала наизусть. До обеда я успела трижды переписать начало статьи, составить список сотрудников кинокомпании, которым следовало задать вопросы, и нарисовать стадо длинноухих оленят, блеющих «м-мо-д-да» под забором, отделяющим «Вишню» от «Венка». Задумавшись, я чиркала и чиркала, не осознавая, что именно выводит моя рука. В результате следующий разворот оказался занят прелюбопытнейшей картинкой, вполне достойной украсить какой-нибудь сборник карикатур: в девице, изображенной посередине, легко угадывалась Фелисьена, пред ней, протягивая букет, опустился на колено олень-Алекс с великолепными в своей ветвистости рогами. Чуть подальше, накрывшись огромной корзиной, из-под которой торчали только ноги и такие узнаваемые уши, полз куда-то Ферран, вверху листа парила летучая мышь подозрительно похожая на Дайану, а из-за тщательно прорисованного куста шиповника в нее целился из ружья Руперт. Подивившись вывертам своего воображения, я захлопнула блокнот и уже хотела отправиться на кухню, чтобы слезно умолять Эльвиру, поручить мне что-нибудь почистить, но тут раздался спасительный стук дверного молотка.
Чего у леди Манолы было не отнять, так это умения производить неизгладимое впечатление. В слишком смелом для ее лет алом платье, в экстравагантном черном боа, наброшенном на полуобнаженные плечи, с неизменным бокалом в руках хозяйка «Жасминового венка» смотрелась настоящей королевой. Даже томно, полулежа устроившись не на троне, а всего лишь на оттоманке у зажженного по случаю сырой погоды камина. Супруга Фрэйла-старшего и, соответственно, мать младшего королевой и была – самопровозглашенной повелительницей нашего захолустья. Безупречные, когда ей этого хотелось, манеры и холеная внешность, лоск и ядовитый язык, элегантность и надменность, эффектная короткая стрижка и старинные фамильные драгоценности – можно было описывать бесконечно и все равно не дать достаточно полного портрета. В любое время суток леди Фрэйл потягивала любимое красное вино, но никто и никогда не видел ее пьяной.
Или трезвой? Иногда мне казалось, что она всегда слегка навеселе.
Манолу побаивались и недолюбливали все без исключения дамы Лайтхорроу, разве что моя мама относилась к Ноле (так она ее называла) достаточно спокойно. Но она единственная могла похвастаться тем, что знает «королеву» с детства – они учились в одной школе и даже в одном классе. Я подозревала, что мама многое могла бы поведать о юности леди Фрэйл, поэтому та и не рисковала ее задевать. Пожалуй, их даже можно было назвать подругами – в той степени, в которой леди Фрэйл вообще была способна дружить. Когда я была маленькой, мы нередко запросто, безо всякого приглашения заглядывали к соседям на чай. Лет пять назад подобные визиты как-то постепенно прекратились, хотя я не могла припомнить, с чем это было связано. Как бы там ни было, отношения остались достаточно хорошими, прочие же жительницы округи так или иначе страдали от острого языка и непредсказуемого характера Манолы.
Впрочем, должна признать, что мне доставалось крайне редко. То ли из-за мамы, то ли я сама по себе чем-то импонировала леди Фрэйл. И не исключено, именно тем, что единственная из местных девиц мечтала придушить ее любимого сыночка, а не выйти за него замуж. Чаще всего я слышала от нее чуть приправленное ехидцей, но в целом добродушное: «Детка, где манеры?». И я бы безусловно радовалась такому отношению, если бы не бесконечные попытки подружить меня с Фрэйл-младшей. Если сосед был просто объектом бесконечного раздражения и врагом номер один, то его сестренка являлась настоящим порождением зла. Готова поклясться, когда Румиту наконец-то отправили в старшую школу, расположенную в пригороде столицы, наш храмовник Ильванус Лэй вознес хвалу Пресветлой Деве и пророческому оку и, вероятно, потратил половину месячного бюджета храма на свечи.
Радостно соглашаясь принять приглашение на чай, я совсем упустила из виду такую коварную вещь, как окончание учебного года – за что и поплатилась. Вернее, могла бы поплатиться, если бы у хулиганки Руми Фрэйл не нашлось другой мишени для неуемной жажды общения. Симпатичной такой мишени, выполненной в контрастной оранжево-лиловой гамме.
Фелисьена выражением лица напоминала белку, перед которой вдруг приземлился филин и, предвкушая сытный обед, ухнул: «А-ха, попалась!». Сходства с этим рыжим зверьком добавляла и поза – столичная мисс восседала на самом краешке дивана, будто на ветке, чинно скрестив задние лапки и судорожно, словно в последний орех на земле, вцепившись передними в сумочку.
– Так вам, милочка, стало быть, уже сколько? Двадцать семь? – сделав глоток из своего бокала, произнесла леди Фрэйл.
– Двадцать пять, – с робостью, будто позаимствованной из амплуа Дайаны, ответила Фелис.