– Позвольте мне уточнить, правильно ли я вас понял, – вставил Гринт. – Значит, вы убиваете женщину и умудряетесь настолько заблокировать память об этом событии, что основную часть времени даже не представляете, что натворили. И только в двух случаях ваше чувство вины прорывается наружу: первый раз, когда вы заносите этот адрес в навигатор, и еще раз, когда вам привиделось мертвое тело, которого не было на вебсайте агентства «Золотая ярмарка».
– Да, именно так думает Кит.
Иен отъехал на стуле от стола и откинулся назад. С озабоченным видом он постучал каблуком одной туфли по носку другой.
– Следовательно, рассматривая дом одиннадцать по Бентли-гроув на поверхностном уровне, вы ищете свидетельства присутствия в этом доме вашего мужа. Одновременно, не позволяя включаться сознанию, на самом деле вы ищете любые свидетельства, которые могли бы связать вас с совершенным вами убийством.
Я заставляю себя улыбнуться.
– Абсурд, не так ли?
– Кто же тогда она, та умершая дама? И почему вы убили ее?
– Я никого не убивала. Хотя Кит думает иначе. Я надеялась, вы скажете ему, что описанная мною только что версия является неслыханным собачьим бредом.
Гринт побарабанил пальцами по подлокотнику кресла.
– Посттравматическую потерю памяти ловко используют в художественной литературе, но мне не приходилось сталкиваться с такими случаями в реальной жизни, – немного помолчав, признался он. – Хотя я встречал несколько совершенно гнусных типов, изображавших подобное беспамятство.
– А что вы думаете? – спросила я Сэма.
– Вы пока упорно говорили о том, что Кит в это верит… – начал тот.
– Ну, разумеется, верит… взгляните на него! – перебила я его. – Вы слышали от него хоть одно возражение? А вернее, ему нужно, чтобы все мы думали, будто он в это верит. Но не кажется ли вам, что больше всего ему нужно убедить в своей вере именно меня? Нужно запугать меня настолько, чтобы я лишилась разума… и обезумела настолько, что кого-то убила и так глубоко закопала это в глубинах памяти, что даже не знаю о своем преступлении!
Кит закрыл лицо руками.
– Можно ли уже прекратить это издевательство? – вяло простонал он.
– По-моему, пора уже… – Сэм попытался прийти ему на помощь, но Иен предостерегающе поднял палец, призывая его к молчанию.
Что же получается, мы с Гринтом против Комботекры и моего мужа? Двое из нас хотят услышать худшее, двое – не хотят.
– Разумеется, Кит готов сказать вам, что у меня чертовски мощное подсознание, – добавила я с притворной живостью.
По возможности, лаконично, но не опуская жестоких подробностей, я рассказала Гринту о моих приступах рвоты, лицевом параличе и выпадении волос – как о разных симптомах моей подрывной деятельности, помешавшей нашему спасительному переезду в Кембридж в две тысячи третьем году.
– С тех самых пор я продолжаю жалеть, что переезд не удался, – вздохнула я. – Я слегка помешалась на Кембридже. Постоянно представляла, какая там… культурная и прекрасная райская жизнь, недостижимая для таких, как я. Даже сейчас не скажу, естественно, что меня радуют подозрения в убийстве, но мне приятно, что меня подозревают именно в Кембридже.
Мысленно я похвалила себя с прекрасным представлением: роль, разыгрываемая мной, служила щитом от боли, которую я испытывала бы, оставаясь самой собой. Если Гринт – сведущий детектив, он должен понимать разницу между безумием, эксцентричностью и чувством юмора.
– Я воспринимаю это как комплимент, – ответил он.
– Кембридж для меня подобен… сорвавшемуся с крючка счастью, если так можно выразиться. Кит называл это моей «страной утраченного счастья». Это цитата из стихотворения.
– Верно, Альфреда Хаусмана, – с улыбкой признал Иен и продекламировал:
Я вдруг прыснула от смеха. Мной овладел приступ безудержного хохота.
– Конни, – рука Сэма легла на мое плечо.
– Что смешного? – спросил меня Гринт.
– Только в Кембридже полицейские способны наизусть, как вы, цитировать стихи, – успокоившись, пояснила я. – Вы укрепили все мои устоявшиеся представления.
– Не лучше ли тебе помолчать? – огрызнулся Кит, впервые с нашего прихода сюда взглянув на меня. – Ты ставишь себя в неловкое положение.
