А этот лукраедка уже появлялся в моей жизни и ранее. Зачем – не знаю, вероятно, в профилактических целях, чтоб жизнь в этой камере не казалась мёдом намазанной.
И снова начинается душещипательная беседа, на протяжении которой лукраедка пытается зацепить мою душу и вытащить её на всеобщее обозрение, а она уворачивается, ибо не стремится наружу. У лукраедки – роскошный, десятилетиями выковывавшийся инструментарий – разного калибра щипчики для захвата разных частей души, но и мой организм всегда готов выпустить облачко ароматной слизи, в которой все эти щипчики становятся практически бесполезными.
Тогда мой визави ломает шаблон, уподобляясь росянке: он первым как бы обнажает свою, если так можно выразиться, душу, и его собеседник, возбуждённый таким стриптизом, должен ринуться обнажать свою, которая тут же и прилипнет к клейкой поверхности лукраедкиной душеловки.
«Когда я смотрю на кого-нибудь пристально, вот как на вас сейчас, это значит, я подсчитываю, за сколько ударов я смогу его вырубить».
И ты ждёшь теперь откровенности от меня. Или это всё же угроза?
– Сколько же ударов вам не жаль будет на меня потратить? Двадцать пять? Тридцать?
«Вы себя недооцениваете, на вас придётся израсходовать не менее ста ударов – и то если опять заковать вам ноги».
– А давайте поспорим, что и в девяносто уложитесь!
«Мы с вами не будем спорить, у нас впереди годы успешного, я уверен, сотрудничества, и мы не будем с самого начала омрачать его спорами».
– Вот я недооцениваю себя, а вы недооцениваете наше сотрудничество: я полагаю, у нас впереди не годы, а десятилетия взаимовыгоднейшей коллаборации!
Он улыбается, я улыбаюсь, мы понимаем друг друга. И чего нам теперь тратить попусту наше общее время?
«Так. Мне пора, меня ждут».
Для убедительности он смотрит на часы. А это уже лишнее: уверен, что без крайней производственной необходимости он никогда бы не прервал столь занимательную беседу.
– Хотел бы, но не могу сказать о себе того же: меня вот никто не ждёт.
А, это опять ты – и как же ты, однако, невовремя! Я дурно чувствую себя, у меня болит голова, я не хочу тебя видеть, я никого не хочу видеть, я, видимо, не люблю тебя. Я, наверное, никогда тебя не любил. Ну, если только временами и ситуациями… Что ж ты таскаешься ко мне, точно я баксами облеплен в три слоя? В тебе вдруг проснулось чувство сострадания к бывшему ближнему? Так задави его, как таракана, чтоб никогда больше не выпендривалось.
Сегодня ты явно не в форме. Сегодня ты почти что уродлива. Ну и чего ты припёрлась, коли не в форме? Езжай и приведи себя в форму.
Я тебя звал? Я тебя звал, но вчера. А вчера тебе было, видите ли, недосуг. А мне нужна была муза. Вот так уж, нерадость ты моя, получилось, так мне в жизни не повезло: моя муза – ты, и другой музы – ни на горизонте, ни за его линией – что-то пока не видно.
И эту вот женщину я вчера ещё типа любил?
И эта моя любовь ещё вчера так славно наполняла огромный пузырь внутри моей личности, который и держал меня на поверхности – но вот этот пузырь лопнул, и я погрузился в холоднющие океанические глубины, где с холоднющим же любопытством рассматриваю тамошних причудливых обитателей, среди которых моя Мария Иннокентьевна ничем, по сути, не выделяется кроме, разве что, стройных ножек.
А-а-а! Я не люблю эту женщину! Какого чёрта она повадилась меня навещать? Я что, Нутеллой обмазан?
Это она первая меня к чёрту послала, это она обрубила все связывавшие нас даже не нити – канаты! И с чего бы мне тогда было ломиться в заколоченную ею наглухо дверь? Или это я послал её к чёрту и обрубил все связывавшие нас тросы? Уже не помню. А коли не помню, значит, скорее всего, это сделал я. Но зачем я это сделал? Надо будет Машку спросить, кто и когда чего обрубил, она должна помнить, она должна быть злопамятнее, чем я. Так я по-прежнему не желаю её видеть? Нет, хочу, хочу, чтобы все вы к чертям провалились, и остались только мы с ней вдвоём!
О, боже, нет, она ослепительна… Можно ли любить любую другую женщину, когда на Земле есть эта?
Но не заблуждайся, бедный славный Сигя-Гизя-Мудя, на её счёт: она выйдет отсюда и тут же масса впечатлений вытеснит тебя на периферию её сознания вплоть до того момента, когда раздастся лобовой вопрос мужа. Да, он не станет особо церемониться, производить рекогносцировочные заходы, он спросит, как привык, в лоб: «Ну что, встречалась с этим, как его, чародеем-то долбаным?» Вот тут софиты вновь выхватят тебя, сховавшегося в одной из отдалённых загогулин её памяти, такого бледного, жалкого, щупленького…
Подожди, не уходи! Ты ещё придёшь? Ну и не приходи. Ну и на фиг всё! Да катись всё к лукраедкиной матери! А значит, катись всё в телевизор: она – Лукраедкоматерь – в нём должна обитать вместе с наиболее паскудной частью своего отродья.
Если ты ещё не в телевизоре, значит, ты ещё только кандидат в наиболее паскудные лукраедки: будешь себя правильно вести – пустят в телевизор, облажаешься – извини, все в телевизоре не поместятся, он, телевизор, не резиновый!
