Иди на мой голос полностью

Она заплакала – тихо, будто подавившись воздухом, – и уткнулась ему в грудь.

Ее ждали уже в Дувре. Она торопилась, не боясь самого густого тумана, прячась за низкими облаками. Ее не должны были заметить и, главное, не должны были заметить, на чем она летит. Она знала, что ее хватятся, что хватятся лодки, когда нагрянут на верфь, но несколько часов в запасе было. Она и тот, кто встречал ее, умели использовать время с умом.

Дуврский порт тонул в еще более густом тумане, скрывавшем темные воды Па-де-Кале. Большой пароход, выступавший над прочими судами, как замок над крестьянскими лачугами, ждал. Верхнюю палубу аккуратно расчистили. Брезент заготовили заранее.

Джил приземлилась и выбралась из гондолы на палубу. На огромном пароходе почти не ощущалось качки, но почему-то сразу затошнило; она даже пошатнулась. Может, надышалась газом, может, устала, но она упала бы, если бы ее не подхватили крепкие привычные руки. Над ухом бархатно загрохотала родная русская речь:

– Юленька! Успела-таки! Княжна!

Она слабо усмехнулась. Княжной ее величал лишь строго определенный круг лиц из Генерального Штаба. Происхождение более чем скромное, – почти такое, о котором она рассказала Дину, просто случилось все не в его чванливом Лондоне, а в еще более отвратительной, холодной Москве. И человек, с которым свела ее судьба, никогда не дал бы ранить себя так просто и не нуждался в дешевых обезболивающих.

Действительный статский советник[60] Сергей Долгоруков продолжил рокотать:

– Голодная? Измучилась? Я тебе быстро организую ужин, повар наш – или как они зовут это на флоте? – для тебя расстарается!

– Отпустите меня, – попросила она.

Руки разжались. Долгоруков огладил бородку и ненадолго снова стал сухим и сосредоточенным. Подошел к лодке, стал осматривать ее со всех сторон, как породистую лошадь, иногда восхищенно постукивая ладонью по обшивке и цокая языком.

– Вот оно как… и летает… и пулемет… и два пулемета, Боже! И держится! Ну англичане, ну бестии! Ничего, у нас и лучше полетит, Кулибиных[61] хватает!

Юлия Репнина, которая еще пока была констеблем Джил Уайт, молчала. Она ждала трех вопросов, которые ей должны были задать, и готовилась к ним. В сердце зрел четвертый; его она задавала себе сама. Долгоруков накрыл гондолу брезентом – быстро, но бережно, не позволяя ни единой капле упасть на железо. Он вновь подступил к покачивающейся девушке, поддержал ее – на этот раз легко, не по-медвежьи.

– Трудно было, Юленька? – прошептал он.

Первый. Трогательный отцовский, самый для него важный, несмотря ни на что. Долгоруков подобрал ее на улице, и она действительно была теперь ему дочерью.

– Нет. Никому и в голову ничего не пришло. – Она надеялась, что голос звучит ровно, сейчас это было особенно важно. – Меня прикрепили к полицейскому, который связан был с этим делом. Повезло.

– Везучая ты моя девочка. А сегодня что? Газ сработал?

– Да. Почти быстро.

– А… – Он нахмурился, присмотревшись к ее поясу. – Ты не сделала то, о чем в Штабе-то говорили? Не подорвала их? Мы бы англичан хоть чуть-чуть задержали, фору взяли…

Второй. Вопрос о необязательном задании. Она могла исполнить и его, оставив хотя бы ненадолго Британию без железного флота. Джеймс Сальваторе сконструировал бы новые корабли и для них, но не сразу. А она не сделала этого. У Юлии Репниной была слабость: она любила игру на равных. И никогда не предавала до конца, только наполовину. Она устало улыбнулась и солгала:

– Проклятые индийцы могли пристрелить меня, когда я улетала. Не успела.

Он не хмурился долго. Поверил и хлопнул ее по плечу.

– Не беда, значит, пойдем нос к носу. А что с той дьяволицей-то, которую они все ловят и благодаря которой нам лодочка досталась?

Третий. Страшный. Джил поежилась.

– Я не знаю. Думаю… она мертва.

– Слава Богу. Ну хорошо, Юля, пора отдохнуть. Я тебе каюту велел приготовить, теплую. Отплываем скоро, котлы кочегарят, машины. Минут тридцать, не больше.

Мысль была похожа на легкий ожог. Джил спросила быстрее, чем совладала с собой:

– А можно я позвоню? Тут в порту ведь будочный телефон был. Это… не по делу, так.

Он поколебался, настороженно щурясь, но потом кивнул.

– Только быстро. Чтобы через десять минут была. Боюсь я за тебя, мальчишка мой, помощник, с тобой пойдет.

Джил горько улыбнулась: боялись едва ли за нее. И отказали бы, да слишком красен платежом долг.

Она стояла в будке уже спустя пять минут. Рыжий мальчик пинал камешки в паре метров. В Скотланд-Ярде трещала связь, и Джил не надеялась застать Соммерса; он мог быть где угодно. Но комендант по связи сообщил, что констебль может подойти, и бесконечно далеко раздался знакомый голос:

– С кем я говорю?

– Дин, это я. – К этой фразе она готовила себя весь путь до телефона, но сразу же сбилась: – Я… прости, что я не пришла, я…

– Хорошо, что тебя не было. Эгельманн взорвал Кабинет. Там было… – Дин говорил устало, – мерзко. Правильно сделала, что сбежала, слышишь? Я сказал, что ты больна. Где ты? Звонишь с вокзала?