В течение этих лет мама забыла массу вещей, к примеру, по бабушке и дедушке она скучала мало или вообще о них не помнила, стерлись лица однокурсниц в Гданьске, и пальцы Вацека, копающиеся в сахарнице, запах соли и камфенола[70], расхераченная челюсть Зорро. Только лишь сейчас, под старость, все возвращается.
О первой жене отца и его сыне она не думала совершенно, да и зачем. Когда-то такие имелись. За водой. В другой жизни. Она не знала, ни как те выглядят, ни что делают, она выкинула из головы, как я выбросил бы раковую опухоль.
В те дни, когда все ебнуло, отец был таким хорошим, что хоть к ране приложи, он фантазировал об отпуске на корабле. Отец ходил трезвым, по ночам не шебуршил и даже вернулся к чтению книг, что матери весьма нравилось.
Ясный перец, она ожидала, когда хрупкое спокойствие пойдет прахом, самые тихие дни вибрировали.
Пока же что они сидели вдвоем, кресло к креслу, под общей лампой, на фоне мяукал джаз. Старик улыбался над книгой, вбивал ноготь в страницу и читал вслух фрагменты из Пушкина.
В один из таких вечеров он начал вертеться и постоянно глядел на часы. Мама считала, что это его взывает бутылка. Всегда взывала, он же, в конце концов, отвечал на этот зов. Наконец попрощался и вышел из дома. Он частенько так делал, как правило возвращался через два-три часа, на этот же раз вернулся среди ночи, все еще трезвый, и стащил мать с кровати.
Она не видела его таким, даже когда Блейк позвонил с сообщением про Едунова. Отец сидел на краю кровати, пялился прямо перед собой, охватив голову руками, в руке мял какой-то листик.
С ним связался Юрий.
Мой брат вырос и планировал поездку в Вену. И предложил встретиться.
Мама не хотела ехать в Вену и просила отца, чтобы они остались.
Телефон постоянно звонил, старик снимал трубку, бледнел и что-то мычал, прикрывая рот. Дома он вообще не желал вспоминать про Юрия, мама давила, так что, в конце концов, отец взял ее на прогулку. Они шли через Крофтон по обочине, через мокрый снег. Это отец так сильно боялся подслушки.
На этой прогулке он сообщил, что та великая вещь, над которой он работал, как раз подходит к завершению, и что он еще встретится с сыном. Мать спросила, а точно ли, что это Юрий отозвался, ведь Едунов мог кого-нибудь подставить, отец ведь знал сына только лишь маленьким мальчиком.
Старик на это громко заявил, что своего ребенка он бы узнал, а мать, как всегда, все затрудняет; на этом их разговор и закончился.
Тогда мать начала за отцом следить. Она видела, как он заезжает на пустую стоянку при бензоколонке и пересаживается в городской внедорожник, в котором его ожидала какая-то дамочка. Матери казалось, что они начнут целоваться или заниматься чем-нибудь подобным, и уже планировала, как прибьет обоих охотничьим биноклем. Но безропотный старик опустил голову, чего-то подписал и взял конверт, набитый наличкой, которую тут же и пересчитал.
Дамочка уехала, а папочка остался, полностью осовевший, с сигаретой, которая никак не желала догорать.
Мать пошла за советом к Арнольду Блейку, который, как она сама говорит, любил ее все эти годы.
К сожалению, Блейк нифига не знал, поскольку его держали подальше от этого дела, по-видимому, из-за этой его увлеченности. Он развел своими мохнатыми лапыами, а мать погрозила, что напоит отца в усмерть, засунет в багажник, и они поедут хрен знает куда, пускай даже и в Венесуэлу. Мужик, похоже, был взволнован этим, и успокоил, что вся операция пройдет под охраной людей из Фирмы, которых зовут Уолтер и Кейт.
И Кейт, рассказывает мать, была той женщиной, которая передала отцу деньги.
Еще раз мать попросила отца, чтобы они остались в Америке. Ей было страшно, и она напоминала ему, что до сих пор делала все, что он хотел. Сбежала в Америку, застряла в этом дурацком Мериленде и сидела с ним все эти годы, которые он радостно пропил, так что теперь мать имеет какое-то право получить что-нибудь взамен.
- Не хочешь, так и не едь, - ответил отец. – Ты уже второй раз пробуешь разделить меня и ребенка.
Когда она это услышала, то действительно планировала остаться, но ночью пришел Платон.
На этот раз на нем была моряцкая рубаха, белый мундир, пояс с золотой пряжкой и фуражка, а пальцы у него блестели от жира. Он толкнул спящего отца в плечо. Никогда раньше он ничего подобного не делал.
Старик проснулся, и он даже не был удивлен. Платон отдал ему салют, а мина у него была такая, словно принес ему рапорт о поражении.
Старик поднялся, надел высокие сапоги и черный мундир военно-морского флота, тот самый, который они затопили в Балтийском море. Мама даже пошевелиться не могла.
Под конец отец взял фуражку и припоясал кобуру. Платон открыл ему дверь. Они исчезли внизу. Мать пялилась на пустую половину кровати, а когда страх немного отпустил, бросилась к окну. Отец с Платоном уже добрались до деревьев за домом.
Мать выбежала в одной лишь ночной рубашке, босиком, на декабрьский снег. Там ожидали лысые деревья прогоревший мангал возле можжевельника, больше ничего.
