Дедушка утверждал, что телефон обязательно притянет к ним несчастье. Из-за этих вот современных фанаберий они обязательно окажутся в Иркутске. Хуже того, соседи узнают про аппарат и будут приходить звонить.
- Ты что, забыл, что с нами никто не общается? – спросила у него бабушка.
Дед бурчал и продолжал пугать, но телефон убрать побоялся.
С тех пор мама звонила папе на судно. Спрашивала: позавтракали он, как настроение и так далее. Дедушка с бабушкой притворялись, будто бы этого не слышат.
Бабуля собрала какие-то газеты, подчеркнула телефоны и названивала в охрану памятников в Гданьске и в Артель Потребителей "Согласие". Она расспрашивала о перестройке вокзала в Гдыне, о состоянии тепличных помидоров и про всяческую другую чушь; она буквально цвела зажатой возле уха трубкой. Глаза у нее сделались ясными, с лица ушли лишние годы. Как-то раз она сказала, что телефон – это замечательное изобретение, потому что, благодаря нему, они всегда будут вместе, даже если кого-то, к примеру, мою маму, судьба забросит куда-то далеко.
- Я и не представляла себе, будто бы могу покинуть Гдыню, - говорит мама.
Еще я сегодня услышал о некоем Едунове. Мама уходила от этой темы сколько могла долго.
У Игоря Ивановича Едунова были холодные, неподвижные глаза, а уши сплющенные, словно у борца. Левую, недвижимую руку он придерживал у тела. Ходил он неуклюже, словно бы вырывал ноги из грязи, зато обожал танцевать.
Он был вице-консулом представительства СССР в Гданьске, огромным приятелем моря и моряков, по крайней мере так о нем говорили.
- Из него такой же консул, как из волка пастушок, - предупредил маму мой старик.
Мама познакомилась с ним на выступлении Ансамбля песни и танца кубанских казаков в гарнизонном клубе. Папа впервые забрал маму в круг своих.
Всю дорогу Платон болтал, что стоит быть такой красивой девушкой, потому что можно участвовать в существенных культурных событиях. Сам он знал свое место, но собирал деньги на граммофон. Парень собирался слушать марши и песни о любви, которые согревают сердце лучше, чем самогонка.
Мама немного боялась, так как не знала, как на нее отреагируют другие офицеры. Платон припарковал машину перед массивным гарнизонным клубом и засмотрелся на ряд освещенных окон.
Большой зал клуба был способен вместить человек пятьсот, а пришло где-то пятьдесят. Едунов сидел неподалеку в компании какой-то шатенки. На ней было черное атласное платье без бретелек, шляпка-ток и прическа под пажа. Щеки она напудрила словно чаечка и сидела при этом Едунове, словно аршин проглотила.
Они пробовали не глядеть друг на друга: Едунов и мой старик. По счастью, на сцене много чего творилось.
Мама вспоминает, что эти казаки и вправду дали копоти, во всяком случае, клоуны из "Корна" могли бы у них поучиться. Бородачи в жупанах подбрасывали девиц так, что бусы у тех поднимались выше голов, искры били из глаз и из-под каблуков. Играли балалайки, аккордеоны и бубны. А песни были словно птицы, что сражаются с ветром, вспоминает мама с ноткой доброй печали, поглядывая на террасу.
- Они, эти песни, были об одиночестве, смерти и сражениях, - прибавляет, что, вроде бы на нее и не похоже, она. Мне тогда было двадцать лет. Я ничего не знала о подобных вещах. Чувствовала лишь, что узнаю.
После концерта они пошли на банкет. Подали икру, баклажаны, рыжики и рыбу на серебряном подносе, в хрустальной посуде блестела водка, а паркет сиял от воска, вся же компания, все эти консулы с офицерами, набросились на жратву, как будто бы никто из них не ел с момента битвы за Берлин.
Одна лишь мама вырезала кусочки из куропатки и только лишь мочила губы в водке.
Пили за тех, кто в море, за поражение Германии и за счастливое крестьянство. Мой старик глушил водяру с Едуновым. Создавалось впечатление, будто бы они знали друга чуть ли не всегда и откровенно ненавидели один другого. Потому-то были так вежливы друг с другом. Разговаривали они о чудовищных санитарных условиях на Каменной Горе и каком-то фраере, который, перед тем, как его сцапали, перевозил доллары в мыле "Палмолайв".
- В те времена я бы сама приняла бы такое мыло и без зеленых, - смеется мама.
Мужчины глушили водяру, поэтому мама пыталась говорить с любовницей Едунова. Удавалось ей это слабо. Та жаловалась, что еда остыла и кусала только правой половиной рта. До мамы дошло, откуда такой плотный макияж – он прикрывал синяки под глазами.
Начались танцы под знойные, словно летняя степь, звуки. Бутылки подскакивали на столах, раскачивались люстры. Мама танцевала с отцом, Едунов пожелал станцевать с ней.
Все у него шло плохо по причине немощной руки. В его дыхании чувствовалась, прежде всего, водка; он все чаще заглядывал маме в декольте и наступал ей на пальцы. А рядом отец крутил ту едуновскую девицу. Наконец все устали, и все было бы хорошо, если бы сразу же после того, уже с рюмкой в руке, Едунов не сказал, что, уж кто кто, но солдаты танцуют лучше всего.
Мама чуть не подавилась баклажаном. А старик с издевкой заметил:
- Солдаты? А разве ты не просидел всю войну в Москве?
