В нашей школе имелась банда девиц-старшеклассниц из неблагополучных семей: они сидели в одном классе по два года, присматривали за потомством своих старших братьев и шмалили под свалкой. Девахи веселые и высокие. Меня захватили в коридоре, отлупили так, что у меня рожа опухла, а под конец сбросили меня с лестницы, а сами помчались дудлить плодово-выгодное.
И сделали так, потому что могли.
С этой лестницы и валился живописно и красиво, как ящерица или паук из лизуна; были у нас в то время такие игрушки, если их бросить в стекло, они медленно стекали по окну.
Я никому не говорил о безжалостном массаже мошонки, ну а про девах – вообще, потому что стыдно, опять же, кто должен был меня защищать: педагог или училка по пению? Возможно, без яиц.
Помогли поварихи. Я прятался в школьной столовке. Глядел, как они готовят клецки с земляникой, макароны с творогом и сахаром, а еще томатный суп на воде; я им чистил картошку, делил треску на порции и задумывался, счастливый, в безопасности: что нужно делать, чтобы блюдо было еще вкуснее. Каким-то образом, за нынешний свой успех я должен благодарить давнюю жестокость.
Не следует проклинать судьбу слишком поспешно.
Мать чувствовала проблемы носом и спрашивала, все ли в порядке. Но я зашнуровал хлебало.. Не буду я летать со слезами к собственной старухе, так я себе говорил, но, как-то раз вернулся с рожей, избитой теми большими девицами, и тогда мать попросила, чтобы я наконец-то сказал правду. Тут я раскололся, чего уж скрывать.
Наврал только, что били знакомые парни.
Мне казалось, будто бы мама затеет какой-нибудь скандал, помчится к директору, к кураторам школы, потащит меня врачу и в полицию, словом, заставит меня чудовищно стыдиться. Ан, нет.
Она сказала, чтобы я дал сдачи. Иного выхода нет. Я обязан этим преследователям прихуярить так, чтобы у какого-то из них почка из носа выскочила. Именно так она и сказала, слово в слово. Еще прибавила, что шансы на победу у меня ничтожные, наверняка снова получу, так ведь я и так получаю, короче, разницы почти никакой.
Не подставляй вторую щеку, сынок, и даже первую не подставляй, услышал я от нее - Великого Инквизитора Витомина. Давай сдачи до тех пор, пока от тебя не отстанут, потому что сила уважает только силу.
Вопрос: как дать сдачи девушке, я оставил для внутреннего употребления.
- Пни его под колено. Вонзи ботинок вот сюда, в коленную чашечку снизу. – Она показала, куда следует бить, на себе, той деликатной рукой, которой рвала коренные зубы. – Поймаешь его на неожиданности, боль повалит его, и он будет твой. Но если не попадешь, бери ноги в руки…
На следующий день мы поехали в клуб карате на улицу Хващиньскую. Тренер, увидев меня, заломил руки, после чего заявил, что даже Брюс Ли должен был с чего-то начать. И он был прав. И мама тоже была права. После пары занятий я таки дал жару преследователям и вскоре обрел покой.
Помню страх перед нанесением первого удара и сам пинок, неправильно проведенный от бедра, дрожь тела и оглушительный стук сердца, но и болезненное столкновение ботинка с голенью, и глаза врага, лезущие наверх из орбит в изумлении. Прикрасно! Удары, которые я собрал после того, тоже застряли в голове.
Сильнее всего мама запомнилась как раз в тот день, когда девицы надавали мне звиздюлей. Она поднялась с места, выключила телевизор, уселась и какое-то время глядела на меня, словно пораженная током. Потом говорила. Не пыталась прижимать к себе. Мы сидели далеко друг от друга. Я увидел в ней вину, печаль и стыд. Сама хвалила силу, но сейчас сидела на краю дивана такая хрупкая…
Наверняка думала: и почему я дала тебе такое имя?
К особому имени еще прибавляются хлопоты с местом рождения, ну еще и с фамилией.
На свет я появился в Швеции, по крайней мере, так написано в моих документах.
В детстве я спрашивал у матери, что за дела с этой Швецией, и почему мы не живем в Стокгольме. Она отвечала, что на севере люди мрачные, а море холодное, не то, что в нашей Гдыне. Она права, здесь неплохо, хотя швед, наверняка, не пашет с утра до ночи в самом скромном бизнесе. Мама лохматила мне волосы, говорила, что я умный мальчик и что не следует морочить голову всякими глупостями. А я чувствовал, что ей хочется избавиться от этой темы.
В конце концов, когда я уже подрос, мама призналась, что, будучи на последних месяцах беременности, поехала на стоматологическую конференцию в Стокгольм, ну а там я неожиданно вырвался на свет.
Возможно, это и правда. Я люблю селедку во всех видах, вот и пришел на свет в ее царстве.
Только весь этот Стокгольм для меня подванивает, впрочем, с тех пор, как выплыла тема отца, я сделался подозрительным и чувствую немного, в особенности сейчас, словно бы кто-то чужой пристроился у меня за спиной. Опять же, непонятки и с фамилией.
