Жена полиглота упрашивала, чтобы тот кончал маяться дурью. По ее мнению, он выучил французский язык, чтобы никто не знал, из чистого ехидства. Она всем клялась, что тот припрятал дома словарь или какого-то проклятого Дидро.
- А на следующий день все исправилось, - рассказывает мама. – Все часы ходили нормально. Щетка вернулась на ночной столик. Мужик с кроликами снова варнякал по-нашему. Вот только у несчастного Зорро зубы не отросли.
Вечером того же дня отец вернулся в госпиталь в Оливе. Он понял, что по-другому не может. По дороге ссорился с Платоном, который с охотой избежал бы скандала с империалистическим пилотом в главной роли. И кто знает, а может санитар был прав, и это был вообще монгол.
Старик только махнул рукой на эту болтовню и приказал глядеть на дорогу.
Спрашиваю у матери, зачем он вообще туда возвращался, но она молчит. Говорит только, что уж если отец упрется, то нет никаких сил. Он всегда знал лучше, и с этим знанием и покинул наш мир.
Допытываюсь, как же он умер, и слышу, что его историю я должен услышать в свое время. Явно, мама желает видеть меня регулярно. Так я ведь и так прихожу, каждый вторник. Тут я начинаю беситься, поскольку что-то мне подсказывает, что правды я не узнаю: старая сумасшедшая бредит.
Клара находит причину всей этой байде. Она считает, что какой-то русак давным-давно трахнул мать, потом наговорил всякого, и вот появился я. К старости воспоминания вернулись, и вот мама фантазирует, чтобы убить нищету брошенности. Только оно как-то не сходится с ее красотой и гордостью.
Меня она воспитывала в презрении и унижении, как все матери-одиночки в те времена, вот и придумала храброго офицера и потерпевшего крушение с другой планеты. Именно так все и было.
Она преувеличенно, бессмысленно гордая, считает Клара. Только это никак не объясняет, почему эту историю я слышу только лишь сейчас, в возрасте сорока трех лет.
Ну ладно, продолжаем рассказ, а то уже утро. Итак, по мнению мамы, мой старик, ведомый неизвестным зовом, приехал под госпиталь и послал Платона в будку сторожа. Вот только Платон вернулся ни с чем. В этом случае, хочешь – не хочешь, к сторожу пошел уже отец. Но узнал он то же самое. Их не впустят – и все.
Старик считал себя всемогущим, впрочем, так о нем говорила мама. Он доставал билеты на Кепуру и мог застрелить человека среди бела дня, если бы только захотел. В этом весь он, разбалованный, что твой поросенок в трюфелях, с этим своим миноносцем, входящим в порт на полной скорости. А вот тут получил щелчок по носу.
Представляю себе, как он мечется перед въездом и пинает колеса газика. Во всех окнах госпиталя горит свет, за сеткой стоит множество военных автомобилей, "москвич", "лада"[42] и пара "ситроенов". Каждый метр охраняется голубыми беретами их части во Вжеще, с оружием, с собаками на коротких поводках, а бессильный старик только глядит на все это через решетку.
Именно таким я его, как раз, и вижу.
- Возле госпиталя, на лысой поляне приземлился вертолет, – рассказывает мама. - Солдаты метались между ним и госпиталем, таскали какие-то папки и сумки.
Наконец вынесли маленькое тельце, прикрытое простынкой и закрепленное ремнями к носилкам. За ним шла пара офицеров в длинных шинелях. Хромой человечек, что шел впереди, левую руку держал в кармане, а второй придерживал фуражку, чтобы та не улетела под порывами ветра от винтов вертолета.
- Игорь Иванович Едунов устроил тело американца в вертолет и лениво поглядел назад, прямо на твоего отца.
А с этими сапогами было так: старик ставил их ровненько, пятками к стене, то есть не так, как все нормальные люди на этом печальном свете. Случалось, что эти же сапоги он поправлял ночью. Мать в это время скрежетала зубами.
- Мы были очень нежны друг к другу, - признается мама, а мне делается как-то неудобно. К такой маме я не привык. – Представь себе сейчас, сынок, что я лежу рядом с Колей, потихонечку засыпаю, а он, орангутанг такой, сбрасывает меня с себя, словно одеяло, и идет проверять сапоги.
Речь идет об офицерских сапогах из телячьей кожи, высотой под колено, на твердом каблуке. Когда старик маршировал, его сопровождало парадное эхо.
Чистил и смазывал он их сам, отказывая в помощи любовнице или услужливому Платону. Сам садился на табуреточку, закладывал ногу на ногу, всовывал свою лапищу в голенище и долго-долго чистил сапог щеткой. Потом смазывал замшу воском и накладывал на обувь, исполняя неспешные, круговые движения.
- Вот если бы он меня так по щеке гладил, - смеется мама. В ее голосе звучит любовь и печаль.
Под самый конец старик поднимал сапог на высоту руки, оценивал и либо продолжал втирать воск дальше, либо же принимался за второй сапог. Это занимало приличную часть утра.
Шмалил он и бухал как сумасшедший, практически не спал, о себе не беспокоился, а только лишь об этих своих сапогах. Мать это чудачество ужасно доставало.
