Олаф был восхищен и хотел снова туда ездить, в школе он проболтался, что мы разрешаем ему играть оружием, что он станет коммандосом и станет убивать людей за большие деньги.
Каким-то образом Клара это проглотила.
Взбесилась она только тогда, когда случился Борнхольм.
Мать охотно забирала Олафа в поездки, они уже были в Леголенде и в Садах Тиволи в Копенгагене.
Ну а на тот Борнхольм она забрала его, не сказав нам ни слова. Вместе они должны были провести субботу, и все, она же тем временем позвонила, как будто ничего и не случилось, что они прекрасно развлекаются в Рённе[39]. Клара взбесилась, я же объяснял ей, что все хорошо. Олаф узнает мир с бабушкой, а сами мы слишком задолбаны.
Мама забрала Олафа на рейс вокруг острова, но не поменяла ему ни мокрые носки, ни штаны. Олаф вернулся весь впечатленный и счастливый, но тут же у него начались горячка и страшный кашель, все это перешло в воспаление легких, да еще такое, что пацан задыхался, когда мы мчались в больницу.
Клара заявила матери, что не впустит ее к нему, что она сама будет сидеть рядом с ним с утра до ночи, если возникнет такая необходимость; и вообще, Олаф для бабушки потерян, два раза она его чуть не убила, третьего шанса не будет; она может видеть его у нас дома, раз в месяц, если, естественно, такая необходимость возникнет. Разосрались они тогда ужасно. По мнению матери, дети просто болеют, так что нечему удивляться; Клара приказала ей валить отсюда; отъебись от нашей семьи, так и сказала, именно так они поговорили, и не разговаривают до сих пор.
Папочка переживал близкие контакты третьего рода[40], а мама сходила с ума от злости.
Из "Гранд Отеля" ее должен был забрать Платон, но он не приехал. Напрасно она вызванивала отца от портье, в конце концов, она собрала вещи и поехала на практику, где ее ожидал Зорро.
На него это было никак не похоже: в кабинет пропихнулся первым, маска перекошена, плащ небрежно был закинут на плечо, а черной перчаткой он сжимал яйцо вкрутую. Ожидал он, вроде бы как, с шести утра на морозе. Мама затянула его в кабинет.
Там он показал ей яйцо, а в нем три почерневших резца. Под усами у него блестели десны, голые, что кусок вареной говядины.
Перепуганный Зорро сообщил, что приготовил себе элегантный завтрак. После того, как он в первый раз вгрызся в яйцо, резцы застряли в предмете потребления, а остальные зубы застучали о тарелку как в страшном сне или в Писании. Пропали даже те, которые мама ему вылечила. Зорро не мог понять, что случилось, тем более, что теперь о зубах он заботился и ежедневно полоскал рот уксусом.
Мать эту тайну никак не раскусила, так что пообещала протезы с огромной скидкой.
А в это время на Пагеде случилось страшное замешательство.
Все часы стали идти назад, и дедушка ломал себе голову, что же с этим поделать. Он забирался на табуретку и медленно передвигал стрелки. Напрасный труд! Он зыркал на свой "полет" и на мамину "славу", но и они избрали обратный курс. Он еще мог бы понять, если бы это одни часы повели себя так, но все? Тогда попросил бабушку написать письмо в газеты, может те что-нибудь посоветуют.
Но у бабушки в это время были другие заботы. Пропала ее любимая щетка для волос, еще довоенная, в буквальном смысле вырванная из гитлеровского нашествия. Дедушка расчесал бабушке волосы перед сном, положил щетку на столике возле кровати, как и всегда, впрочем. А утром ее уже не было.
Бабушка обыскивала шкафы, готовая вырывать нерасчесанные волосы с головы, равно как и паркет. Дедушка клялся всем святым, что завтра пойдет в универмаг на улице Яна из Кольно[41] и вернется с новой щеткой. Бабка его обрезала:
- Ты что, дурак, никто нам ничего не продаст!
Возвращаясь с практики, мама наткнулась на сборище. Под домом стоял тот самый тип с кроликами в компании соседей и совершенно ничего не понимающей жены. Он толкал речь по-французски, словно бы приехал сюда прямиком с берегов Сены. На самом деле он закончил всего лишь четыре класса, а потом попал в колонию за разбойное нападение с кражей, но сейчас вещал красиво и плавно, упиваясь ритмом слов, почти как генерал де Голль в освобожденном Париже. Когда его кто-то спросил об этой новоприобретенной способности, он клялся-божился, что никогда не учил французский язык и что в жизни француза не встречал. Вот просто проснулся и стал говорить словно Мольер. В связи с этим он рассматривал карьеру учителя или даже, чем черт не шутит, дипломата.
У людей с Пагеда в отношении этого было другое мнение. Часть соседей была в восхищении. Здесь по-французски никто не говорил, так что прозвучало предложение пригласить кого-нибудь из консульства. Таким образом стало бы понятно, а говорит ли этот тип с кроликами что-то осмысленное. Дед утверждал, что устами мужика говорит сам дьявол. От этого соседа он ожидал всего самого плохого.
