Мама долго сидела возле искореженного велосипеда.
Именно такая она и есть. Что-то давит в себе, крутит и внезапно принимает решение.
На эскаэмке она поехала в Гдыню, там пошла под гору, как обычно, по улице Янка Красицкого, в вечернем солнце и криках чаек. Она видела крышу Дома Моряка и золотые паруса стоящих на рейде судов, размышляла об американце, который свалился неподалеку, а ведь мог и где-то в другом месте; о том, что земля ушла у нее из-под ног, и сама она может схватиться лишь за одного.
Старику, спасителю, надоело ожидать на вилле, так что сейчас он заливался водкой в баре "Под Канделябрами", совсем рядом. Мама знала, где его искать.
Пол был выложен кафельной плиткой, стену перекрывала большая батарея отопления. Женщина за стойкой зашивала рубашку, разливала пиво и ореховый ликер под селедочку, мужики что-то там бухтели, и только старик сидел один-одинешек, опираясь спиной о полки.
Мать его ужасно любила и, наверное, уже немного ненавидела за власть, которую он над нею обрел. И она приготовила речь, в которой собрала эту любовь, ненависть, судьбу Зорро, дедушки и бабушки, русскую курву и гораздо большее. Подойдя к отцу она выдавила из себя только это:
- Я убегу с тобой.
НОЧЬ ПЯТАЯ – 1959 ГОД
Третья пятница октября 2017 года
Матери нет, пропала, ноль. Раньше ничего подобного не случалось.
Приезжаю как всегда, к девяти утра, тютелька в тютельку, несмотря на ремонты и пробки, город послушен, мы изучили друг друга, а мать нагло видит пунктуальность в качестве одного из моих величайших достоинств; она считает, что за это я должен благодарить только ее и никого другого.
Она всегда ожидала с приготовленным угощением, и могу поспорить, что все эти эклерчики, хворост и бутербродики она готовила еще на рассвете.
А вот сейчас: ужас, отчаяние, страх.
Я приходил навьюченный сетками; она ожидала в двери; обувь я снимал на пороге. Быть может, это у меня от отца, потому что в обуви я ни за что бы в дом не попер. Даже в детстве, когда приходилось возвращаться за тетрадкой по математике, то снимал один кед и на босой ноге скакал к себе в комнату.
Обычно, я сажусь в салоне над вкусняшками, а мама крутится по кухне; я говорю, что и сам себя обслужу, пускай посидит, а она отвечает, что никогда в жизни, включает экспрессо, застывает над ним, словно бы делала исключительно долгую передышку, и тут же я вижу, как она покидает кухню, осторожно неся исходящую паром кружку из Болеславца.
А сегодня, хренушки, нихт, найн, нет. Звоню от калитки – и ничего. От передней двери – то же самое. Тишина, никаких шагов, в глазке никакого шевеления.
Мать превращает дом в крепость. У нее противовзломные жалюзи и шесть замков в двери – тоже противовзломных, они стоят больше, чем мой "форд". Когда их врезали, мама заставила, чтобы я стоял в прихожей и не пропускал мастеров дальше. Так что бедные мужики отливали под каштаном.
Связкой собственных ключей я мог бы и убить: от квартиры, от "Фернандо", от виллы. Они вываливаются из рук, я опасаюсь за маму, боюсь, что она лежит внутри неживая.
Заскакиваю в средину, обегаю весь второй этаж, даже на террасу залетаю. Кровать ровненько застелена, рядом с ней книжка, стакан с водой, очки для чтения Письменный стол завален бумагами, тут же открытый, но отключенный ноутбук. За окном полная пепельница.
Звоню, мать не отвечает. Над самым полом в розетке зарядка для ее "ноки".
По пару раз проверяю каждое помещение. Полотенце в ванной влажное. Исчезли мамины боты, пальто, прогулочные палки.
Я закрываю виллу и возвращаюсь к машине.
Делаю неспешный круг через улицы Легионов и Красицкого, останавливаюсь перед "Жабкой", где мама покупает курево, печеньки, "птичье молоко" и журналы "Форум" с "Агорой", ведь она же интересуется внешним миром.
Тех сигарет – сам видел пару раз, когда ей казалось, будто я не гляжу – она берет по три или четыре пачки тонких, платит с неслыханной серьезностью и тут же прячет по карманам. Только не сегодня. В "Жабке" ее не видели, продавец ужасно хотел бы помочь, просит оставить ему номер телефона и выражает надежду на то, что вице королева еще вернется.
Точно так же и в аптеке Святого Альберта, единственной в которую мать ходит. Она знакома с владельцем и верит, что там ее не отравят. Как правило, она стоит в очереди и злится про себя на старых баб, которые рассказывают свою жизнь при реализации самого простейшего рецепта. После того насмехается, фыркает и говорит, что в осени жизни человек теряет достоинство, как наш каштан теряет листья.
В аптеке ее тоже не было, равно как и в холле гостиницы "Розовая Роща", куда иногда заходит на чашечку кофе. "Панорама" открывается в полдень, но я и туда иду в дурацкой надежде, что застану ее там, с носом, приклеенным к стеклянной двери.
