- Любовь не упросишь, - вспоминает мать.
И сразу же после того спрашивает, когда ее выпишут, и принесут ли ей компьютер.
Возле пляжа расположился цирк, рядом с ним – луна-парк. Жители Гдыни переливались между одним и другим.
В цирковом шатре разносился запах мокрых опилок и сохнущей краски. Они уселись на длинных деревянных лавках, дедушка, бабушка и мама, каждый с бутылкой содовой воды.
Я слышу, что мама вовсе не любит цирк, никогда не любила, просто ей хотелось повести родителей куда угодно. На арене был вечно падающий клоун со штопором, пара акробатов прыгала на горбах смертельно уставших дромадеров. Впрочем, они могли бы на них и заснуть, люди и так аплодировали бы, ведь раньше подобного рода животных видели разве что в газетах.
А теперь имеются развлекухи получше, обезумевшие бабули в одежде в море лезут.
Но дедушка влюбился в тех акробатов, в особенности, когда они на трамплинах прыгали под самой вершиной шатра, под звук барабанной дроби, освещенные прожекторами. На них были платки, шелковые шали, и они буквально плавали в воздухе, касаясь один другого кончиками пальцев. И дедушка, жесткий мужик, сидел внизу, распахнув варежку.
Они еще сделали круг по луна-парку, где продавали сахарную вату, а моряки палили из духовых ружей в жестяных оленей. Мать затащила бабушку на чертово колесо. Дедушка остался на земле и стоял с руками в бока.
Дамы уселись друг напротив друга, тихие, в скрипе раскаченной гондолы. Сверху открывался вид на крышу клуба "Ривьера", на Каменную Гору и на мерцающее море, потом гондола повернулась в сторону тылов костёла, где народ пугал старый Радтке, на Южный мол и на дворик "Стильной". Мама выплевывает из себя эти детали, а я все удивляюсь, так как никогда не подозревал у нее подобных сантиментов.
Чертово колесо остановилось. Мать сошла первой.
Осчастливленная бабушка остановилась на платформе, расставила руки, на ноге, вытяутой к пополуденному солнцу, висел башмачок.
- Такой я ее помню, и по такой скучаю, - слышу я, и размышляю о неосознанных жестах, о том мусоре и бревнах, бросаемых под ноги, и которые мы принимаем за любовь.
На город опускался вечер; отец завел моторную лодку в порт и вернулся на судно. Мать ждала.
Она боялась, что тот неожиданно передумает и сбежит сам. Было бы это самым худшим?
Родителям она сказала, что вместе с Колей они едут в Варшаву на шопеновский концерт, организованный в Лазенках под открытым небом, где музыкантов кусают осы, а Леон Немчик[58] читает Мицкевича и Норвида. Ей хотелось увидеть восстановленный город, современные районы и Дворец Культуры, говорила она долго и живописно, поскольку знала, что те повторят эту сказку безопасности.
Старик приехал уже в сумерках, в мундире. Он захлопнул двери "варшавы", приказал Платону оставить машину и отправил матроса на судно.
Он не заговорил с матерью, не прижал ее к себе, даже не налил себе водки, только кружил по вилле, как дьявол над епископом.
Он приготовил две канистры с бензином, двенадцать банок военной тушенки, проверил содержимое аптечки. Наконец спросил у матери, не забыла ли та диплом, единственную вещь, которую могла забрать с собой.
Завернул документ в брезент и отдал его маме.
- Если нас кто-нибудь задержит, если нас обстреляют, выбросишь его подальше за борт, - приказал он.
Мать кивнула, а старик рявкнул на нее и приказал повторить его указание, слово в слово. Так она и поступила. Погоди, что значит, что обстреляют?
Старик разложил на карте несколько гранат и два пистолета. Каждую гранату подержал в руках и спрятал в моряцкий мешок, "балтийца" же вручил матери.
- Держи его при себе. Стреляй, чтобы убить. В тело. Не в голову или в ноги. Поняла? Повтори.
Что же, она повторила, в основном, ради того, чтобы из старика вышел пар. Оружие направилось в ее сумочку, рядом с дипломом. Отец упаковал в чемоданчик консервы и аптечку. К этому прибавил свой черный костюм, ну и, а как еще, пару бутылок. Чемодан встал у входной двери рядом с канистрами, мешком с гранатами и бутылью с водой.
Мать подыскивала слова, но все они показались ей глупыми. Отец принес водки. Они сели рядом на краешке кровати, взявшись за руки. Они глядели друг на друга, а дом трещал, словно старый парусник. Так они долго сидели и молчали. Наконец отец поднялся, протянул руку и попросил:
-
Мать остается в больнице на ночь. Я делаю уже второй курс на Каменную Гору, откуда забираю тапочки, полотенце, халат, косметичку и тому подобные мелочи, еще обыскиваю всю виллу в поисках медицинской документации, необходимой для последующих обследований.
Документы лежат в ящике ночного столика, запихнутые лишь бы как в красную папку. Мне вспоминается мама из детства, из Витомина, которая до поздней ночи сидела с документами пациентов, трудолюбиво заполняя их, с колпачком авторучки во рту; все бумажки она трудолюбиво вкладывала в файлы, конверты и скоросшиватели. Похоже, что она заботилась о здоровье каждого человека, кроме своего собственного.
