- Больно бьющий по телу, ледяной дождь промочил меня в одну секунду, - возбужденно рассказывает мама. – В рулевой рубке вода стояла по щиколотку. Белые брызги выстреливали от носа в обезумевшее небо. Море превратилось в блоки темного гранита, каждый с белым султаном наверху, и я тут же надумала себе, что мы утонем, что я умру, до свидания Хеленка.
Моторка вскакивала на эту волну и спадала практически вертикально, так что палуба уходила из-под ног. А вокруг черные стены и ливень.
Старик глянул на барометр, раздал спасательные жилеты. Сам встал за рулевое колесо. Платон, что совершенно не было на него похоже, схватил какие-то полосы из ткани, закрепил канистры и спустился под палубу, где снова бился чемодан, опять же, звенели гранаты в моряцком мешке.
Сейчас он найдет их, и все кончится, размышляла мама.
И она пошла за Платоном. Черная вода пенилась на ступенях.
Моряк уже сражался с чемоданом; жилы выступили у него на предплечьях, мать впервые увидела, какие сильные руки у него были – словно у поднимающегося с колен великана – такой перехватит горло двумя пальцами и задушит.
Она собрала все, что могло летать по каюте – котелки, сачки, фонарь, какой-то багор и, наконец, тот несчастный мешок. Все барахло она сунула в матросский сундучок, уселась на него, и ей даже не нужно было изображать испуг. Шторм выл, волны били в моторку.
- Ты помнишь, что произошло на моле? – спрашивает она.
Понятно, что помню, это вообще одно из моих первых четких воспоминаний. Мне было тогда годика два, и мы приехали в Сопот на трубочки с кремом. Но я мечтал о прогулке по молу, лишь бы подальше, где глубокая вода.
Шумел шторм, ни про какой мол и речи не могло быть, тем не менее, я настоял на своем и сбежал от матери. Номер удался легко – мать засмотрелась на здание Гранд Отеля.
Волны заливали мол и били снизу в доски. Я, без страха, бежал в их направлении, что было сил, на своих маленьких ножках.
Помню грохот и соль во рту.
Перед самым помостом мать меня схватила, и когда я собирал шлепки своей попкой, громадная волна охватила мол рваным крылом, вода высоко выпрыснула между досок и окатила нас двоих.
Мать била меня по заду, плакала и спрашивала: неужели я хочу умереть.
В моей маленькой головке никак не вмещалось, что весь этот скандал, смерть, может касаться именно меня. А вот у мамы во время шторма посреди Балтики все это вмещалось без труда.
Смерть означает, что из головы исчезают воспоминания, а вкусы с языка. Она подтверждает фактическое состояние, являясь штампом уничтожения.
- В конце концов, у нас есть только прошлое, и мы сами им являемся, - философски замечает мать, с аппетитом поедая крекеры из киоска Инмедио. И тут же громко задумывается над тем, хватит ли ей газет, поскольку страшно боится скуки.
Тогда, на моторной лодке, скука ей никак не грозила.
Несколько минут она посидела в каюте и размышляла о той смерти и рыбах, которые съедят ее в глубине. Потом перепугалась, что шторм снес старика с палубы, а моторная лодка летит вперед, чтобы наткнуться на какой-нибудь танкер.
Но нет, старик стоял за рулевым колесом, направляя лодку прямо на волну.
Мать попросила возвращаться домой. Старик, совершенно спокойно, спросил, это она так шутит. За ними точно такой же шторм, как и перед ними, может статься, что они разобьются о берег. Когда безумствует шторм, в море безопаснее всего.
Мать обняла его, а он ее прогонял, но та его не слушала.
- Он относился к этой буре, как к какой-то мороси. Не боялся, а даже если и побаивался, то страха не показывал. Очень жаль. Мне нужно было что-то другое… - Мать замолкает, выискивая подходящие слова. – Мне хотелось, чтобы он боялся вместе со мной.
Море успокоилось. Старик проверил состояние борта, оценил работу насосов, и поскольку все действовало, как следует, вскрыл бутылку.
Он стоял за рулем в беспечной позе, выдвинув ногу вперед; Платон присел рядом, и они сосали свой эликсир жизни из кружек. А еще папа позвал маму, чтобы та пришла.
Балтика их не поглотила, зато водка утопит. Прошло какое-то время, прежде чем до мамы дошло, что старик делает на самом деле.
Маме и себе он налил немножечко, зато третью кружку наполнил по края. Платон не распознал коварного плана и даже радовался. Мама цедила свою порцию, глядела на спокойное море, на звезды и размышляла об американцах, кружащихся на орбите где-то там, высоко-высоко. К Платону вернулось хорошее настроение.
- Как здорово, - говорил он, сжимая кружку. – И ничего больше не надо. Ну, может, хорошую жену и бифштекс. Ну да, хорошая женка и бифштекс – это то, что нужно. Но и так здорово. И вообще, я бы ужасно хотел, чтобы на земле воцарилось согласие. Для этого у нас имеется коммунизм. А так, нормально, я бы сажал людей за решетку, вот прямо каждого, даже адмиралов. Пускай себе сидят, пока не согласятся, без каких-либо исключений.
- Исключительно, - ответил на это старик, который притворялся более пьяным, чем был на самом деле. – А как с капитанами?
