Я распахнула дверцу, и меня обдало жарой. Зельда поспешно обошла машину, чтобы помочь мне выйти.
У нее за спиной женщина встала с кресла и спускалась по ступенькам крыльца.
Я хотела что‐то сказать, но она подходила все ближе, и ее лицо всплывало из мутных вод памяти. И вот уже Инга Тейт приветствует нас у открытой калитки, Зельда ласково уговаривает меня, и я на дрожащих ногах делаю шаг вперед.
Наши взгляды встретились, и Инга качнулась, едва не упав на меня. Она сжала мои руки в своих ладонях, поднесла их к подбородку и держала там, будто в молитве. На глазах у нее блестели слезы, которые подсказали мне, что все эти годы она носила меня в своем сердце точно так же, как я ее – в своем, ведь странным образом, но абсолютно точно мы обе были матерями одного и того же прекрасного мальчика. Я высвободила одну руку, чтобы обнять ее за плечи, и эта незнакомка, а впрочем, никакая не незнакомка, упала в мои объятья. Мы обе провалились в нестерпимую боль от всего, что отдали и потеряли, цепляясь друг за друга так, будто внезапный порыв ветра может нас разлучить.
Я прошептала в сладкий аромат ее волос слово, которое мне нестерпимо хотелось сказать все эти двадцать лет:
– Спасибо, спасибо, спасибо, спасибо.
Она покачала головой у меня на плече, а когда наконец отстранилась, посмотрела на меня грустными глазами и произнесла то, чего я меньше всего ожидала.
– Простите, – прошептала она.
– Инга, ну что вы, – ответила я.
Она выставила вперед ладонь, останавливая мои возражения, и тут я поняла, что и она тоже слишком долго держала в себе то, что хотела сказать.
– Простите, что я его от вас прятала, – сказала она. – И особенно – что не смогла его удержать.
После того, как Зельда уехала, мы с Ингой больше часа просидели на ее крошечной желтой кухне. Мы сказали все, что были в состоянии сказать, оделяя друг друга подробностями и сочувствием, пока Инга не встала и не пошла освежить лицо, дав нам обеим отдышаться после обмена историями и слезами.
Я представляла себе Лукаса и его брата Макса сидящими за кухонным столом, за которым они выросли из малышей во взрослых мужчин. Инга рассказала мне, что Лукас больше всего любил спагетти с фрикадельками и немецкий яблочный пирог, который Ингу научила печь ее мать. И я подумала, что ведь каждый завтрак, обед и ужин, которым Инга накормила Лукаса на этой кухне, она готовила за меня. Купание, приготовление уроков, утешительные объятия и корзина с удвоенным количеством грязной мальчишеской одежды – все это она делала за меня. Разглядев в Лукасе смятение из‐за того, что он не знает, кто он и откуда, она повезла его на поляну и хотя бы попыталась сказать ему правду. Ради него, ради себя самой, но и ради меня тоже. Каждый день, даря ему свою материнскую любовь, она любила его за меня.
Наконец‐то я смогла подержать другую мать за руку, выложить перед ней свою историю и сказать спасибо. Но никогда мне не суметь выразить истинную глубину своей благодарности. Когда Инга поделилась со мной подробностями жизни их семьи, я сделала вывод, что жизнь эта, как и у большинства других семей, была похожа на сложный узор из грустного, тяжелого, счастливого, приятного и трагического – всего вперемешку. Они были далеко не идеальны, но, по крайней мере, они были рядом с моим сыном, а я – нет.
Я увидела за окном внушительный ветвистый тополь в центре заднего двора и вспомнила историю о сломанной руке Макса и ложных обвинениях против Лукаса. Посмотрела на садовую скамейку под деревом и представила себе Ингу, а рядом с ней – Лукаса, она раскрывает ему страшную правду, после чего он вскакивает, бежит прочь и, перемахнув через забор, исчезает. Это было странное чувство – знать настолько частные подробности их семейной жизни. А всего удивительнее было то, что многих событий этой их жизни никогда бы и не произошло, не отправься я как‐то октябрьским днем в город – в тот год, когда мне исполнилось семнадцать. Тот мой поход в город сыграл определенную роль даже в том, что Инга наконец решилась попросить у своего жестокого мужа развода, воодушевленная собственной отвагой, которая потребовалась ей, чтобы отыскать меня: записать наконец свою историю и доставить исписанные страницы в нужное место, чтобы они наконец привели меня к ней.
– Виктория! – Инга стояла на пороге кухни. – Я хочу вам кое‐что показать.
Я последовала за ней в гостиную, где она разложила на стеклянной поверхности журнального столика фотографии.
– Я подумала, вам наверняка захочется их увидеть, – сказала она.
У меня заколотилось сердце. В нашей семье никто никогда не фотографировал, и у меня не сохранилось снимков собственного прошлого – ни людей, ни земли, ничего, что я так любила и чего лишилась. А сейчас передо мной лежал квадратный цветной отпечаток с изображением Уила.
