Я трясущейся рукой подняла фотографию со стола. Широкоплечий парень в белой футболке и джинсах стоял на фоне розового сада, и его мягкие темно-карие глаза и искренняя широкая улыбка отшвырнули меня на много лет назад. Я не мигая всматривалась в фотографию.
– Это Лукас в день своего семнадцатилетия, – сказала Инга.
– Он… очень славный, – сказала я, спохватившись и наконец вдохнув.
Инга протянула мне еще одну фотографию – черно-белый снимок с двумя запеленатыми младенцами в двойной коляске, один – Малыш Блю, мой драгоценный сынок, точь‐в-точь каким я помнила. Я, покачнувшись, опустилась на цветочный диван. Она дала мне еще снимков: малыш в подгузнике и с беззубой улыбкой ползет по плетеному коврику; гордый карапуз сидит верхом на трехколесном велосипеде; братья с прорехами от молочных зубов во рту празднуют в островерхих колпачках день рождения; двое худющих мальчишек на одинаковых велосипедах. Как же больно было думать о том, сколько я потеряла, не став той матерью, что держала в руках этот фотоаппарат, ни разу не услышав, как разговаривает мой ребенок и как, неприметно глазу, он растет и меняется изо дня в день.
– Эту фотографию я сделала за пару недель до того, как он ушел, – сказала Инга, протягивая мне полароидный снимок, на котором Лукас смеялся, сидя за кухонным столом, тем самым, за которым мы с Ингой только что раскрыли друг другу души.
– Ах, эта его улыбка, – сказала она. – Такая простая и милая…
У нее перехватило горло, и мы обе ничего не говорили.
– Виктория, – сказала она наконец, проводя пальцем по контуру его лица. – Взгляните. Разрез глаз, нос, подбородок. В нем так много от вас.
Я видела одного лишь Уила.
– Возможно, – все‐таки сказала я. – Но вот кожа…
Инга улыбнулась и кивнула.
– С возрастом стала темнее, – сказала она.
– Да, – отозвалась я.
Продолжая всматриваться в фотографию, я вдруг испытала тревогу.
Если, как однажды сказал мне Уил, людей, подобных Сету, на свете больше, чем звезд на ночном небе, значит, и Лукасу наверняка всю жизнь приходилось сносить злобу и ненависть от таких, как Сет. Случай с расистом-таксидермистом, назвавшим его полукровкой, был, скорее всего, лишь началом. Мне страстно хотелось рассказать Лукасу все, что я знаю и чего не знаю о его отце, но что, если рассказ о запретной любви его родителей и о страшной смерти Уила принесет нашему сыну еще больше горя, чем неведение?
Впервые с тех пор, как я его оставила, я вдруг почувствовала, что это – сын, которого я должна защищать.
– А вдруг то, что я должна ему рассказать, окажется для него слишком тяжело? – спросила я. – Ведь мы не знаем, каково это – быть Лукасом. И не понимаем, от чего и куда он бежит. Может, помочь ему – это вообще не в наших силах.
Инга кивнула в задумчивости.
– Вы правы. Наверняка это не в наших силах. Жизнь Лукаса – это его жизнь. Мы можем только рассказать ему, откуда он, и еще – что его всегда любили. Это все, что ему сейчас от вас нужно, Виктория. А остальное он решит сам.
Я подумала о своей ферме, о саде и о Северном Притоке, о лесах и лугах и о каждой прекрасной вещи, которую столько лет хотела ему показать. Я еще раз взглянула на молодого человека на снимке. Кивнула, соглашаясь с судьбой и тайной, и со всеми необузданными и непредсказуемыми силами, которые ваяют наши жизни, и поклялась самой себе, что наконец‐то позову своего мальчика домой.
– Как мы сообщим ему, что я готова? – спросила я дрожащим голосом.
Инга улыбнулась и накрыла своей ладонью мою.
– Я что‐нибудь придумаю, – сказала она.
1971
Ястояла на краю водохранилища Блю-Меса под мглистым весенним небом и представляла себе на дне озера останки дома моего детства, разрушенного, насквозь промокшего, – скорее всего, от него вообще одни только гвозди да дверные ручки остались.
Пока я ходила взад-вперед вдоль берега, Зельда и Инга бросали в воду камешки. Если посмотреть на восток, видно было, как верхний Ганнисон, петляя, спускается в долину, и там его поглощает водохранилище у нового железобетонного моста. Столько всего изменилось, но прошлое все равно висит на мне, как упрямые колючки репейника. Мне казалось, это подходящее место для воссоединения, для того, чтобы расквитаться с прошлым и лишь после этого обратиться к будущему, но теперь, глядя на беспокойные голубые воды в том месте, где когда‐то стояла Айола, я начала сомневаться.
На расположенной поблизости автомобильной стоянке не было ничего, кроме светлого гравия и машины Зельды, но я непрестанно туда посматривала. Инга послала письмо, и Лукас ответил. Я прождала долгую тревожную зиму, чтобы он наконец согласился встретиться и чтобы завершился срок его службы в армии.
Мой сын приедет сюда в полдень.
