Машину — Митяй бросил где-то в районе девятого фонтана. Это и в самом деле был Паккард, с заказным кузовом, машина совсем даже не дешевая. В бардачке — нашелся Кольт 1911 с тремя запасными магазинами к нему и двумя пачками патронов, одна из которых была початая, в багажнике — рулон брезента. По-видимому, для него. Митяй хотел кликнуть извозчика, но передумал — мало ли кто за ним охотится. Перезарядив револьвер и сунув за пояс непривычный, мощный автоматический Кольт — направился в сторону Губернаторского сада…
До арнаутского притона — его так называли, что хозяин был арнаут (правда, давно это было, но в Одессе все помнят) — он добрался уже глухой ночью. Дверь не открывали, пришлось как следует пнуть ногой. Наконец, появился здоровенный лысый битюг — татарин[37].
— Чего надо? — он улыбнулся типично восточной, лукавой и глумливой улыбкой — чего хочешь? Кого ищешь, кого не терял.
— Отскочи.
Татарин не сдвинулся с места
— Иди отсюда, дорогой. По-хорошему.
Через секунду — ствол револьвера уперся ему в живот, в другой руке — был еще один
— Щас пойду! Топай давай!
— Вай, нехорошо. Ты на кого…
— Топай, топай. Не то кишки собирать будешь.
Пятясь, татарин вошел в парадное некогда приличного доходного дома, сейчас превращенного в гибрид гостиницы и борделя.
— Брось палку
Татарин бросил палку от метлы, которой он намеревался разобраться с незваным гостем
— И дальше — чего?
— Лысый где?
— Лысый? А кто такой Лысый? Я вот — тоже лысый.
Митяй взвел револьвер. На кураже — он готов был стрелять еще и еще. Теперь он точно знал смысл слова гон, гонево.
— Пальцы не расширяй. Володя Лысый. Скажи — кореш его пришел. Пальба будет — тебе будет хуже, дурак…
Володя Лысый, как оказалось, квартировал на последнем этаже и конечно же с бабой. Потасканной, конечно — но ничего еще. Слабости — были у всех свои и Лысый — был ходок по слабому полу.
Подельника — он принял обстоятельно, приказав своей марухе выметаться и сопроводив приказ солидной затрещиной. Устало выматерившись, она собрала какое-то свое тряпье и ушла. Володя — приглашающе выставил на стол бутылку вина.
— Нет — сказал Митяй
— Случилось чего?! — понял Володя, смотря своими желтоватыми, как у приблудного кобелька, наглыми глазами.
— Ты как тут — спокойно квартируешь?
— Не жалуюсь.
— А мне вот уже сутки вся одесская братва цинковый клифт оформляет — заорал Митяй, выпуская пар
Володя — он жил по принципу, чему быть, тому параллельно — покачал головой, достал откуда-то из ящика и поставил на стол бутылку черного стекла.
— Давай, выпьем…
Вино — толстую бутылку Негру де Пуркарь — быстро сосчитали глотками. В самый раз — и хмель не взял, и душу отпустило. Приняло…
— Слушай, брат… — жаловался Митяй — ну как так. Я же вор. Я же… никогда сукой не был, клянусь всем, чем хочешь. Матерью клянусь. А они меня…
— Беспредел попер… — лениво отвечал Володя — как только поляки в город зашли, так совсем житья не стало. Надо вместе собраться, да их из города вышибить. А мы все меж собой грыземся…
Проблема такая была, ее нельзя было не признавать. Польский уголовный мир — несмотря на то, что существовал в едином государстве с русским, практически никак не контактировал с русской криминальной средой, если не считать раздела сфер влияния. Было даже такое понятие — «польские воры» — на каторге они держались отдельно и помощью русских не пользовались. Если не считать террористов и рокошан — то есть мятежников — то поляки (а в основном не поляки, а евреи) относились к европейскому криминальному миру, специализировались на контрабанде, разбоях, налетах, были тесно связаны с польскими социалистами — партии, запрещенной и признанной подрывной. Никогда нельзя было сказать, что было больше в делах поляков — то ли уголовщины, то ли политики. И если раньше польская преступность ограничивалась лишь польскими регионами — то сейчас они вполне уверенно выходили на Одессу, через нее работали с востоком. Одесситы — одесские криминальные авторитеты — терпели поляков только по какому-то негласному соглашению, достигнутому с еврейским криминалитетом Варшавы. Иначе — была бы мясня[38]…
И только когда на лестнице зазвучали шаги — только тогда Митяй спохватился и все понял. Вскочил с места шатанул стол, сделав из него укрытие…
— Ты чего…
Кто-то тяжело, всем телом ударил в дверь. Она треснула — но выдержала. Мало места для разбега — иначе бы вынесли… Топор — с хряском проломил деревянную пластину, внутрь полетело и грохнулось об пол что-то тяжелое.
— Ложись!
Оглушительно громыхнул взрыв, визгнули осколки. Стол — подвинулся от удара взрывной волны, ударил больно. Граната была наступательной, маломощной — иначе бы порепало осколками, не остались бы в живых. Полуоглохший, Митяй выцарапал пистолет, как раз в тот момент, когда кто-то вынес остатки двери и шагнул в комнату.
