Много леденящих кровь историй связано с загадочным Мширским идолом, который был выкопан на древнем городище еще в 1911 году. Он якобы исполняет желания тех, кто ему служит. Но цена за эту помощь — жизнь. Всех тех, к кому попадал идол в руки, после их головокружительных взлетов и необыкновенного везения находили мертвыми со счастливой улыбкой на устах… Спустя почти сто лет на Мширском городище вновь ведутся раскопки, и журналист Владислав Кленский оказывается там. Что-то странное происходит вокруг: и в природе, и с людьми. Один из участников экспедиции найден убитым — и нет ни подозреваемых, ни улик. А вскоре исчезает сам труп. Что это? Происки «черных археологов», которые таким образом хотят выкурить научную группу с прибыльного места? Или и правда дело в происках таинственного Мширского идола? Без сомнения, что-то неведомое действует на его сознание, потому что Кленский неожиданно для себя… сам признается в убийстве!..
Это лицо даже при первом, самом беглом взгляде поражало своею странностью. Казалось необычным, даже пугающим.
Человек читал у костра книгу.
Огненные отсветы ложились на высокий «лоб мыслителя» и отражались в глазах с черными расширенными зрачками.
Он не улыбался и не хмурился. Более того, вообще никаких эмоций, которые обычно, как рябь по воде, пробегают по лицу человека, читающего книгу, выдавая его чувства и настроение, на этом странном лице не было.
Неожиданно он поднял голову и с тем же непроницаемым выражением, глядя в огонь, произнес:
— Берегись тех, кто любит тебя…
Потом он снова заглянул в книгу и прочел вслух:
— «Говорят вам, это идол; это видно по выражению ее лица. Уже одно то, как она глядит на вас в упор своими… большими глазами… словно сверлит взглядом… Невольно опускаешь глаза, когда смотришь на нее». Немного ошибся, — недовольно сказал он, разговаривая сам с собой. — «Она заставляет тех, кто смотрит на нее, опускать глаза», — повторил он.
Сидя возле своей палатки, в некотором удалении от костра, московский журналист Владислав Сергеевич Кленский вслушивался с любопытством в эти бормотания. Как человеку пишущему, ему всегда интересно было наблюдать за людьми.
Из темноты Кленскому хорошо было видно это освещенное пламенем костра лицо, невольно притягивающее своей необычностью.
Человека, за которым Кленский наблюдал — впрочем, без всякой цели, исключительно из любопытства, — звали Яша Нейланд. И, честно говоря, определение «лицо необычное, странное, пугающее», конечно, больше подошло бы для детективного романа. На самом деле силуэт Яши Нейланда, читающего у костра далеко за полночь, был самой привычной экспедиционной картинкой.
Не будучи по профессии археологом, журналист Кленский с удовольствием проводил в археологической экспедиции часть своего отпуска.
Владислав Сергеевич обожал жизнь в экспедиции. Он любил этот особый мир, который создавал его давний знакомый — археолог, доктор исторических наук Корридов. Создавал очень просто: поставив несколько палаток… И придав пейзажу «экспедиционный» колорит: разбросанные по траве эмалированные миски, кеды и спальники.
— Остерегайся любящих, — снова произнес у костра Яков Нейланд и закрыл книгу.
Владиславу Сергеевичу от своей палатки отчетливо были слышны его слова.
Обычно в экспедиции те, кто помоложе, читали фантастику или детективы. А Яша нет. Яша читал Проспера Мериме! Конечно, несколько экзотично, тем более по нынешним временам, думал Владислав Сергеевич, наблюдая за Нейландом.
Такая деталь при описании человека тоже больше подошла бы для детективного романа, о написании которого журналист иногда задумывался. Что и говорить, хороший выбор — Мериме. Скажи мне, что ты читаешь, и я скажу, кто ты…
Но Яша Нейланд был человеком особенно странным. Все в экспедиции, включая маленького Колю, сына руководителя экспедиции, доктора исторических наук Корридова, были в курсе, что у Яши «диагноз». Он сам «предупредил».
Впрочем, Яшина шизофрения никого не смущала.
Как и полагается интеллигентным людям, археологи, уважая личность, «чтили и ее расщепление». То есть терпимо и деликатно относились к Яшиному заболеванию. В конце концов, две личности, даже если они уживаются в одном человеке, — это предпочтительнее, чем серая безликость.
К тому же помешательство Яшино было мирным, неопасным. Яшино сознание раздваивалось без ущерба для окружающих. Даже с пользой.
Например, у Яши была фантастическая память. Он знал наизусть «Один день Ивана Денисовича» и целиком первую главу «Архипелага ГУЛАГ».
Яша дружил с писателями. О чем всем охотно рассказывал. Яша писал им письма и сообщал, что помнит наизусть их произведения. За это писатели его любили, и даже лично звонили, и ласково-ободряюще с Яшей разговаривали. В общем; несмотря на свой диагноз, Яша, судя по его признаниям, имел впечатляющий круг московских знакомств.
Кроме того, благодаря своей памяти Нейланд обладал невероятной способностью фиксировать даже самые мелкие подробности окружающей обстановки.
Например, он мог сказать: «Пять лет назад, двадцатого июня одна тысяча девятьсот девяносто такого-то года, имярек вышел из машины «ВАЗ» такой-то модели, номер такой-то. Он был в синих джинсах «Wrangler» и клетчатой рубашке. Клетки на рубашке были крупные, серые и синие».
Яша Нейланд запоминал все… Любопытная особенность психики, нередко сопровождающая отклонения от нормы. Несколько, правда, смущающая коллег по экспедиции.
Очевидно, оттого, что Яшин мозг находился в постоянном сверхнапряжении, его лицо и казалось таким странным. Не отражающим никаких эмоций. Бедный Яша никогда и не улыбался. Попробуй поулыбайся, заучив наизусть «Архипелаг ГУЛАГ»…
Теперь же Нейланд, как наблюдал Кленский, заучивал наизусть Проспера Мериме. В общем, вполне невинный способ помешательства…
