Женя закидывала руки, вода скатывалась по смуглой спине, блестели капли, был виден темный треугольник под мышкой. Ричард отворачивался. Он мучительно завидовал Алеше, который мог шлепать Женю по спине, подмигивать — чинная деваха? — и Ричард глупо смеялся и никак не мог решиться обнять ее голые плечи. Вместо этого он сердился, доказывая, что надо как-то помочь Тулину, ругал Агатова, ему хотелось сказать что-то умное, едкое, необычное, и все время получалось не то.
Никто из студентов не видел в Агатове ничего плохого. Агатов их вполне устраивал. Дает списывать материалы чужих замеров, не мешает, выхлопотал деньги за полеты.
— А насчет грозы он правильно запрещает, — сказала Катя. — Кому охота грохнуться? Страшно вспомнить, как нас мотало.
Женя повела глазами на Ричарда.
— Тебе-то и вовсе нечего выступать против Агатова.
Ричард заметно смутился и замолчал.
— Кто их разберет, — примирительно сказал Алеша. — Голицын больше нашего знает.
— Почему ты не желаешь вникнуть? Ты же способный парень! — сказал Ричард.
Алеша повернулся лицом к солнцу, похлопал себя по животу.
— Плевал я на свои способности. С ними одно мучение. Ты вот талантливый, вникаешь, и что? Приходится бороться. Кому-то помогать. Расстраиваешься. Нет, это не для меня.
Он включил карманный приемник Ричарда, поймал музыку.
— Станцуем?
Женя покачала головой.
— Жарко.
Она пошла к реке, забралась на косо торчащую корягу, легла лицом к воде, свесив руки в бурливый поток.
Судорожная музыка джаза странно звучала среди отрогов, заросших алыми кустами шиповника. Шумела каменисто река, задумчиво смотрели черно-сизые горы с белыми обливами ледников.
Незнакомая красота этого края вызывала у Жени тревогу. Горы непрестанно менялись, синие, голубые, лиловые, иногда они куда-то исчезали, становились плоскими, как нарисованные, или старыми, морщинистыми, как складки слоновьей кожи, молочные туманы стекали по их расщелинам, там, наверху, шла какая-то жизнь, полная значения, мудрая и справедливая.
Фигуры Алеши и Кати дергались и сплетались, подхлестываемые ритмом джаза. Что-то нелепое, стыдное показалось Жене в этих движениях перед бесстрастным лицом гор.
— Бросьте вы, — крикнула она, — нашли место где разлагаться!
Ричард выключил приемник. Он всегда слушался, когда она говорила таким тоном.
— Я тебя понимаю, — сказал Алеша. — Первобытные условия. Сюда бы горный бар, коктейль «Блед-Мэри».
Женя смотрелась в воду. Зеленые космы реки разрывали, уносили отражение, из глубины на нее смотрело, то исчезая, то появляясь, зыбкое, смутно похожее, а еще ниже, между обросшими камнями, чуть вздрагивая плавниками, застыли рыбы.
— Послушайте, согласился бы кто из вас увидеть свою смерть? — не поднимая головы, неожиданно спросила она.
— Фу, я бы ни за что! — сказала Катя. — После этого нет смысла жить.
— Жизнь и так не имеет смысла, — небрежно изрек Алеша.
— А смерть тем более, — сказал Ричард. — Не знаю ничего глупее смерти.
— Я думаю, что если бы люди могли видеть свою смерть, — сказала Женя, — они бы ничего не боялись. Они стали бы лучше. Они говорили бы правду.
Алеша растянулся на камнях, шумно зевнул.
— Кому нужна твоя правда? От нее одни неприятности.
— Надо и без этого сметь говорить правду, — сказал Ричард.
Катя засмеялась.
— Попробуй.
И Алеша тоже засмеялся.
— В самом деле, почему б тебе не попробовать?
— Начни с Тулина, — сказала Женя. — Скажи ему, что он трус. Струсил перед Агатовым, когда мы попали в грозу.
— Оставь Тулина в покое, — сказал Ричард.
— Ага, видишь, ты даже слушать правду не хочешь! — сказала Женя. — Ты влюблен в Тулина. Ребята, посмотрите, он стал причесываться под Тулина.
— Давай клади его, Жека, на лопатки.
Несмотря на дружбу, они относились друг к другу безжалостно, презирая сантименты, нежности и прочие пережитки далекого детства. Таков был стиль. Так было принято. Лучше злиться, чем страдать, лучше высмеивать, чем злиться.
В лаборатории Ричард сам был таким, но с ними он невольно становился в позу старшего. Его раздражал их дешевый цинизм, дешевый потому, что зубоскалить было легче легкого, он умел это получше их, однако жизнь, он убедился, гораздо более сложный процесс; сначала ее воспринимаешь по законам арифметики, а потом…
Они быстро усвоили, что от правды одни неприятности. Но есть другой счет, другая система измерений, и там правда — высшее удовольствие. И необходимость. И так уже накопилось слишком много брехни. Придет время, когда правда станет для человека необходимостью, а не огорчением. Который раз он клялся себе, что отныне и во веки веков он будет врезать правду всем и каждому. Не уклоняться, не молчать, а пользоваться каждым случаем, чтобы выложить всю правду. Пусть обижаются. Пусть неприятности — он готов на все.
— Ну, чего ты изгиляешься? — сказал он Алеше. — Старо. Хотя бы свое что-нибудь придумал.
— Лень. Жира!
— А вообще чего ты добиваешься!
— Понятия не имею.
