Однажды, когда ночь была особенно кромешной, а ветер, по обыкновению, зудел фалами, старший лейтенант Росляков вдруг шумно повернулся и спросил:
– Барический закон ветра, а? Что это?
Гаичка растерялся. Не оттого, что не знал, – откуда ему было знать такую премудрость? – от незнакомых фамильярных ноток в голосе офицера. Словно тот спрашивал командира корабля или механика. Гаичка даже оглянулся, но увидел только фалы и непроглядную темень за ними.
– Не знаешь, – утвердительно сказал старший лейтенант. Он махнул рукой и отвернулся. И через минуту заговорил, не оборачиваясь: – Если при плавании в южном полушарии встать спиной к ветру, то слева от направления ветра давление будет выше, чем справа. Ясно? А в северном, стало быть?…
– Стало быть, наоборот, – неуверенно отозвался Гаичка.
– А когда бывают максимальные приливы? – И, не дожидаясь ответа вконец растерявшегося сигнальщика, ответил: – Максимальные приливы бывают в полнолуние и новолуние, в первой и последней четверти.
После той ночи они часто разговаривали. Точнее, говорил главным образом старший лейтенант, рассказывал о звездах и о море, о тропосфере, стратосфере, мезосфере, термосфере, экзосфере…
Гаичка догадывался, что старший лейтенант морочил ему голову потому, что боялся задремать. Но слушал с вниманием. Он был благодарен офицеру за поэтические отступления от монотонности вахт.
Иногда старший лейтенант сам себя прерывал:
– Вы слушать слушайте, а и глядеть не забывайте.
И в который раз спрашивал обязанности сигнальщика-наблюдателя. Но, помолчав немного, снова начинал рассказывать что-нибудь о системах координат, или об определении радиодевиации, или о маневрировании в ордерах. Когда старший лейтенант доходил до каких-нибудь проекций меркатора или ортодромических поправок, Гаичка улыбался в темноте, считая их выдумкой.
С тех разговоров Гаичка начал верить, что нет на флоте специальности интересней штурманской. Но до штурмана сколько надо учиться?! Дорога к штурманскому столу, к ребусным значкам морских карт, ко всяким секстанам и весело щелкающим раздвижным линейкам, дорога ко всему этому богатству лежала через офицерское училище.
Три дня Гаичка верил, что его жизненный путь наконец-то определился. На четвертый ему вдруг пришла в голову простая, как азбука Морзе, мысль: в море нет стадионов. И это его ужасно расстроило.
Однажды они встали на якорь не у отдаленного мыса, как бывало каждый раз в походе, а перед самой базой. В двух кабельтовых от берега мирно подремывал корабль, стерегущий вход в бухту Глубокую. Пологая океанская зыбь проходила под ним и, добежав до берега, била пеной в острозубые скалы.
«Петушок» – так окрестили матросы свой 55-й – стоял в почтительном отдалении и тоже покачивался на волне. Вода вокруг белела от тысяч медуз. Вздыхала, бормотала хрипло якорная цепь в клюзе, словно спящий матрос, когда ему снятся строевые занятия. Погасли экраны в штурманской: радиометристы и гидроакустики ушли отдыхать. Корабль затих. Только вахтенный офицер – старший лейтенант Росляков – все сидел в своей рубке, втянув голову в высокий воротник куртки: то ли дремал, то ли думал о чем.
Перед восходом, когда заалели вершины дальних сопок, на мостик поднялся командир, какой-то особенный, начищенный, веселый.
– Соскучился по берегу?
– Есть малость, – совсем по-домашнему ответил Гаичка.
Командир прошел к правому борту, потом снова вернулся к рубке и неожиданно похлопал сигнальщика по плечу.
– Ну как, в футбол играть будем?
Гаичка растерялся. А потом, обрадовавшись неожиданно получившемуся разговору, начал объяснять, что прежде чем думать о футболе, надо построить стадион, а поскольку подходящих площадок здешняя природа не приготовила, то понадобится, может быть, даже общебригадный субботник.
– В общем-то верно, – сказал командир. – Только надо создавать команду, не дожидаясь стадиона. Кому строить его, если не футболистам?
Вот так бывает в жизни. Носишь в себе заботу, маешься, не знаешь, как подступиться к делу. А дело-то оказывается тяжелым только в твоих мыслях. Решишься, толкнешь этот камень – и он покатится, словно какая бутафорская громада из театрального реквизита.
Странно качалась земля под ногами. И скулы сводило, как в море во время шторма.
– Теперь понятно, почему моряки раскачиваются, – сказал Евсеев.
– Две недели поплавали и уже моряки?
Гаичка вроде бы возражал, а самому нравилось так называть себя. Там, в море, было как будто все равно. Вода и вода вокруг, одни и те же волны, и леера, как государственная граница, – не перешагнешь. Но вот всего полдня на берегу, а уже оглядывался на походное однообразие, как на бог весть какую красивую романтику. И хотелось вспоминать поход, и уже перепутывались в памяти свои штормы с теми, вычитанными из книг. И скалы, у которых стояли днями, казались теперь неведомыми островами из пиратских романов.
– Моряками становятся потом, на берегу.
Евсеев обрадованно кивнул: видно, думал о том же.
Они не спешили, наслаждались каждым шагом по этой твердой и так смешно покачивающейся земле.
– Оно так и будет качаться?
