– Маятно? Ступайте домой. Суда, которые надо было отправить, уже отправили, а приходов не предвидится.
– А если что другое?
– Если что – вызовем. Возьмите дежурную машину и поезжайте.
– Пешком доберусь.
Было уже темно, когда Соловьев вышел на улицу. В сумрачном небе над портом метались огни. Ветер прижимал его к маркому, недавно покрашенному забору, и он шел, выставив левую руку, чтобы не коснуться забора плечом.
Извилистая Портовая улица шла мимо здания Управления порта, мимо Интерклуба и клуба моряков. Обычно здесь всегда было людно, а теперь только две фигуры маячили впереди. Одного из этих прохожих Соловьев узнал по модной курточке – Гошка, Верин брат, – и невольно встал в тень, снова почувствовав щекотное тепло в груди. Как в тот раз, когда смотрел на его сестру, такую одинокую посреди солнечной комнаты.
Парни свернули к Интерклубу, остановились у входа, покуривая, поглядывая на двери. Поведение их было слишком знакомо Соловьеву. Так в нетерпеливом ожидании слоняются у дверей Интерклуба только те, кто ищет знакомств с иностранцами. И все же ему очень хотелось верить, что вот сейчас парни покурят и пойдут дальше. Даже когда открылась дверь и Гошка шагнул к показавшемуся на улице подвыпившему иностранцу – черному греку с «Тритона», и тогда Соловьев еще не потерял этой своей надежды, что все обойдется.
– Алло! – крикнул Гошка. – Купить-продать, пожалуйста?
Грек остановился, заинтересованный.
– Купить-продать?
– О, по-русски? Бизнес. Плащи, джинсы, жвачку – что есть. Старое, новое – все берем.
– Хорошо, – быстро согласился грек. – Когда, где?
– Завтра в восемь у морвокзала.
– Девочка будут?
– Будут, будут, – сказал Гошкин приятель и осклабился, оглянувшись. – Верунчик твой, а? Сколько можно в девках…
И тут случилось неожиданное: не размахиваясь, Гошка сильно ударил парня по лицу. Тот отскочил, набычившись, пошел вперед.
– Русский петух! – засмеялся грек и как-то ловко поймал парня за руку. – Не надо девочка. Бизнес будет, да? Морвокзал?
Парень вырвался и, не оборачиваясь, быстро пошагал в темную глубину улицы.
Гошка, потоптавшись растерянно, пошел следом, злой, молчаливый, нахохлившийся. А Соловьев все стоял в тени, не зная, что теперь предпринять.
Сорокин ничего особого не ждал от беседы с дамой по кличке Шантаклер, поэтому молча сидел в сторонке, пока начальник ОБХСС капитан Павленко беседовал с ней. Даму эту в милиции знали еще по делу торговцев валютой, начавшемуся с итальянского «чифа» с часиками, которого так ловко раскусил таможенный инспектор Головкин. Тогда она получила свое и, отбыв наказание, вернулась, как заверяла, «к честному труду» – устроилась работать курьером в стройуправление.
Шантаклер вначале принялась сморкаться и плакать самыми настоящими слезами, божась, что «больше ни в жизнь». Но уже через полчаса ей самой надоела «такая репетиция», она положила ногу на ногу и грубо выругалась.
– А вы меня поймали? Ну и не шейте, чего не надо. Докажите, тогда – пожалуйста.
Всякое повидал подполковник Сорокин, но с такой трансформацией даже он встречался нечасто.
Капитан Павленко удовлетворенно улыбался: если Шантаклер говорит своим языком, она говорит то, что думает.
Беседовать с ней мог не каждый. Эта дама выражалась настолько откровенно, что бывалые милиционеры, случалось, краснели и отворачивались. А она словно тешилась своей безнаказанностью, знала: за нецензурное слово на улице можно поплатиться, а говорить то же самое на допросе – вполне безопасно. Она принимала это за тайную доброжелательность, не понимая, что многотерпение работников милиции – от неизбежности, диктуемой особенностями службы. Работая ассенизатором, приходится мириться с дурным запахом…
– Ну чего еще? – Шантаклер покосилась на Сорокина. – Знаю я ваши заклинания. Связь с иностранцем, то да се. А если у нас любовь?
– Кто он? – спросил Павленко.
– Капитан с «Тритона». Не матросишка какой-нибудь: руки чистые.
– Зачем он к вам ходит?
Она весело рассмеялась, превратившись на миг в маленькую наивную девчонку.
– Мы с ним в шашки играем. Честное слово. Когда больше делать нечего. – И вдруг снова подурнела, заговорила зло: – Я его в свою веру не переманиваю и сама уезжать с ним не собираюсь. Так что будьте покойны. Я демократка: хочет – любит, не хочет – пусть катится.
Сорокин поморщился: «До чего же многотерпимы слова! Какую только мерзость ими не прикрывают!» Он машинально постучал карандашом по столу и тут же отложил карандаш, потому что женщина тотчас повернулась к нему и уставилась с любопытствующим вниманием.
– О какой любви вы говорите? Вам двадцать шесть, ему шестьдесят два.
– Не мужик, да? – встрепенулась она, словно обрадовавшись.
– Подарки привозит? – спросил Павленко.
– Али по мне не видно?
– И деньги оставляет?
– На что бы я его поила?
– Валюту?
– Всяко бывает, – с вызовом сказала она.
– Кому вы ее продаете?
– Кто спрашивает, тому и продаю. Деньги мои, неворованные.
– А все-таки?
– Так я вам и сказала.
– Не дожидайтесь, когда мы сами вам об этом скажем.
В ее глазах мелькнули испуг и растерянность.
– Есть один. Братик…
– Кто?
