Кулик видел и это, и то, как перекинул Толич одним движением рта изжеванную папиросу из одного угла рта в другой, как руки его, обнаженные выше локтей, почти черные, коротко перебрали баранку.
Машина, обдав Кулика гарью, запахом горючего, горящего масла, выхлопными газами, натруженной прогретой резины, прошла мимо. Сначала он не поверил сам себе: не мог никто из тех, кто знал Кулика, да и не только знал, — никто из шоферов, водивших машины по этим перевалам, не смог бы проехать мимо. А этот — проехал. И настолько это было диким, что Кулик растерялся, подумал было, что у Толича тормоза не держат, но, глядя вслед его ровно идущей вниз машине, понял, окончательно и бесповоротно понял: у него все в порядке. И Толич все видел, и просто он не остановился.
Ждать еще какую-то машину — дело безнадежное. Ну проскочит «газик» с пропыленным до мозгов и ошалевшим от необычной трассы, уже умершим от страха на поворотах и спусках водителем. От этого «котелка» помощи ждать нечего, ему впору помочь, предупредить: «Не дави, мол, баранку, ты ее не ладонями держи — пальчиками, пальчиками, да ногу с педали не снимай и с «газом» осторожней — здесь без малого два километра над уровнем моря».
Нет, Кулик не обиделся на Толича. Удивился — не обиделся. «Ну ладно, — подумал он. — Здесь километров пять до дорожного участка. Там что-нибудь придумаю». Он поискал глазами, что можно под колеса подложить, чтобы надежно было и ударом не столкнуть. Ничего такого не нашел. Пришлось идти к вершине. Глаза помнили — там, на самом верху на шоссе лежали камни из осыпи. Скала метров пять высоты, отвесная, словно отколотая от большого куска, нависла над трассой, а у подножия ее — камни. Кулик сходил туда. И нашел добрый камень, только тяжелый он оказался. Но приволок его к машине, устроил под заднее колесо.
Забрал из кабины куртку с документами да деньгами, что остались от зарплаты со вчерашнего, — врезали в бригаде. Пришел в общежитие тяжело. Встал тоже тяжело. То ли дело прежде, лет пять назад, по молодости, легко вставал, даже без шума в ушах. И когда выходил в рейс, еще не в себе был. Весь день все шло как-то не так — то казалось, машина плохо слушается руля. То движок не тянет, то сиденье казалось неудобным. И Кулик — с ним такое бывало — испытывал неприязнь и к машине, словно это был живой человек, и к самому себе, и молчал, не замечая, что со стороны видно людям его состояние. И, не будь этого состояния, Кулик теперь, когда оно прошло, понимал — кардан бы не оборвался: ведь он всегда осматривал машину и перед выездом, и в пути. Слабое место это у них — кардан. Еще полуоси слабы для такой машины, для этих перевалов и хлыстов в два обхвата. И шоферня не раз шутила между собой: на этом жерди для огорода возить, да и то не полным возом. А так машина ничего — двигун, коробка передач да и редуктор — износа нет. У любого другого, что с марочками да крылатыми эмблемами на головках блоков, давно шатуны бы повыскакивали, а «Колхида» прет и прет…
Об этом Кулик вспомнил сейчас, спускаясь по вечереющему перевалу вниз, к домикам дорожников. И, пройдя километра полтора, вдруг вспомнил, что его машина стоит на таком месте, что увидеть ее ночью можно не сразу — радиус поворота такой, что не попадает в свет фар. И он выключил подфарники. Он остановился, и тоскливо и нехорошо сделалось на душе, даже что-то вроде испуга испытал он.
