Роман А. Грачева «Первая просека» посвящен первостроителям города юности Комсомольска-на-Амуре.О коллективном мужестве добровольцев-комсомольцев, приехавших строить город в тайге в 1932 году, рассказывает автор.
БАЙКАЛО-АМУРСКАЯ БИБЛИОТЕКА «МУЖЕСТВО»,
ВЫПУСКАЕМАЯ ХАБАРОВСКИМ КНИЖНЫМ ИЗДАТЕЛЬСТВОМ ПО РЕШЕНИЮ КОЛЛЕГИИ ГОСКОМИЗДАТА РСФСР,
ПОСВЯЩАЕТСЯ
СТРОИТЕЛЯМ БАЙКАЛО-АМУРСКОЙ МАГИСТРАЛИ
Еще повсюду — на крышах домов, в тени заборов, по краям тротуаров — лежали потемневшие пласты напоенного талой водой снега, еще по-зимнему голыми качались ветки акаций и лип, но уже ласково синел полный теплого света воздух, вереницы лебедей-облаков как-то особенно спокойно и торжественно проплывали над городом в чистейшей голубизне неба. Шло великое обновление природы, и мир вдруг сделался безмерно просторным, манящим своими солнечными далями.
Вышел Захар из подъезда госпиталя — и захлебнулся терпким, пьянящим воздухом, морем света, звоном вешних потоков, оглушительным чириканьем ошалевших воробьев.
И может быть, оттого особенно тоскливо было на душе Захара. Случилось непоправимое. В кармане шинели лежало заключение врачебной комиссии: «Не годен к строевой службе». Рухнула мечта донского казака стать красным кавалерийским командиром, мечта страстная, лелеемая с самого детства.
Опираясь на костыль с резиновым наконечником, придерживая левой рукой полы длинной шинели, бледнолицый, с виду почти совсем юнец, с тонкой, затянутой кавалерийскими ремнями талией, медленно шагал он по тротуару, вяло позванивая шпорами, осторожно, с оглядкой переступая быстрые ручьи с белым скользким ледяным дном. В скверике против театра свернул в сторону, выбрал скамейку посуше, присел, положил рядом костыль. От мокрых деревьев и чернозема, чуть присыпанного прелой прошлогодней листвой, тянуло знакомыми с детства волнующими запахами.
Закрыв глаза и откинувшись на спинку скамейки, Захар думал о себе. Месяц назад он гарцевал на своем Егере — высоком четырехлетке собственной, Захаровой, выучки, отлично ходил на препятствия, чисто, словно бритвой, снимал лозу: срубленный конец не падал набок, а, стоя вертикально, соскальзывал на землю. Все предсказывали ему, курсанту Захару Жернакову, первое или по меньшей мере второе место на конноспортивных соревнованиях… И вот он уже не кавалерист, не курсант — никто…
«Должно быть, сейчас, — думает Захар, — второй эскадрон на езде в зимнем манеже». Захару слышится протяжная команда: «Учебной р-рысью-у ма-аррш!» Он видит своего дружка, ловкого Васю Королькова, будто влитого в седло, слышит характерный звон клинка, выхваченного из ножен, бешеный глухой топот конских копыт в перебор и тонкое, стальное: «дзинь, дзинь!»; видит белую молнию шашки над головой Королькова и сникшие позади лозы. Да, там цель, там все родное, там своя семья — хорошая, дружная. А он, Захар, как лебедь-подранок, отставший от стаи, с тоской провожает ее тревожным взглядом, зная, что уж никогда не догонит ее.
Настя-Настенька, не знаешь ты, какое горе у Захара! Что ты скажешь, когда увидишь его не кавалеристом, а калекой? Ведь ты с таким восхищением, затаив дыхание смотрела, бывало, как лихо джигитует Захар.
Отджигитовался!
В груди Захара собирается комок; он давит, подступает к горлу; становится трудно дышать… К черту! Не ты ли, Захар, секретарь станичной ячейки, ходил с комсомольцами в придонские займища на облаву, когда там скрывалась кулацкая банда? Не тебе ли бандиты грозили виселицей в своих листовках? Не ты ли самозабвенно пел с товарищами:
«Борьба… А с чем и с кем теперь борьба? С собственным малодушием?.. А дальше? И вообще, что такое борьба? Борьба революционная, борьба классовая, борьба с природой, борьба спортивная, борьба, борьба…»
Сам не замечая того, Захар до боли в пальцах сжимал кулаки, упираясь ими в скамейку. В памяти всплыл вдруг случай с канатом. Вскоре после прихода в кавшколу на поверке по физической подготовке он не смог подняться на руках по канату. Его вызвал командир эскадрона, объявил перед строем:
— Курсант Жернаков, приказываю вам: в пять дней научиться подниматься по канату без помощи ног. В субботу лично проверю, как выполнили мое приказание.
Всю неделю Захар тренировался до кровяных мозолей на ладонях. Когда командир эскадрона пришел проверять, Захар дважды почти без передышки взобрался но канату до самой перекладины.
Это, должно быть, и есть борьба. Борьба за достижение поставленной цели. Но цель? Какая теперь у него своя, собственная, личная цель?.. Да, цели нет..
Полузакрыв глаза, он долго сидел в сквере, мучительно и горько осмысливая свою жизнь.
