Вот и знакомый светло-жёлтый двухэтажный деревянный дом на соломбальской набережной, дом Чеснокова, служивший в течение двух последних месяцев базой экспедиции. Здесь ещё вчера стоял у берега «Фока», грузившийся припасами. То, что не смогло поднять судно, виднеется на возвышенном берегу в виде ящиков, ожидающих отправки назад, в Петербург. Там же обрезки брёвен, вороха щепы и кучи опилок, оставшиеся после дома и бани, погруженных на «Фоку» в разобранном виде.
А вон и новые знакомцы — плотники, ребятня, сдружившаяся за лето с простым и весёлым начальником экспедиции, вон и Лоушкин, седой капитан в широких поморских сапогах и чёрной морской фуражке. Он стоит на берегу вместе со строгим, прямым лоцкомандиром Олизаровским, а рядом и лоцманы архангельские стоят кучкой. Они провожают своего питомца, лоцманского ученика Шуру Пустошного, матроса «Фоки» и метеонаблюдателя одновременно. Некоторое время они идут за судном, что-то кричат, затем останавливаются и, постояв, по одному расходятся, махнув вслед «Фоке» в последний раз. Стоит на берегу лишь старый Лоушкин. Седов, оглядываясь, видит его неподвижную сутулую фигуру, и безотчётное беспокойство овладевает им. О чём думает старый мореход, провожая взглядом их, уходящих в это трудное плавание на зиму глядя?
Навстречу «Фоке» быстро идёт по узкому речному рукаву, солидно попыхивая дымом из широкой трубы, элегантный пароход «Великий князь Владимир» Архангельско-Мурманского товарищества. Он проносится рядом, почти борт о борт. Пассажиры на его палубе и капитан на мостике тоже приветливо машут «Фоке». Машут ему рабочие прибрежных лесозаводов, мужики и бабы с карбасов и лодок, ребятня босоногая, бегущая по песку вдоль берега.
А Лоушкин всё стоит на берегу. Седов, изредка оборачиваясь, видит его в бинокль до тех пор, пока соломбальская набережная не скрывается за излучиной.
К вечеру вышли на Двинской бар. Река здесь своими устьевыми рукавами вливается в Белое море. Широкий простор встретил «Фоку» по-озёрному гладкой водой. Пока плыли по Двине, стих ветер, выбилось из-за облаков солнце. Его вечерние лучи вызолотили тонкие мачты и реи десятка парусников, что притихли на якорях неподалёку от плавучего маяка — окрашенного в красный цвет судёнышка с огромным фонарём на мачте.
Рядом с «плавучкой» стал на якорь и «Фока». Вскоре пришёл из Соломбалы небольшой пароход «Кузнечиха». Он привёз уголь, чтобы догрузить «Фоку» здесь, на достаточной уже глубине.
«Кузнечиха» осторожно пришвартовалась к шхуне. Опасаясь угольной пыли, плотно задраили двери и иллюминаторы. Все, кроме матросов и кочегаров, занятых перегрузкой, затворились внутри судна.
Седов, утомлённый проводами, отходными волнениями и почти четырёхчасовым переходом по Двине, сошёл, наконец, в каюту, куда недавно спустилась и Вера. В течение всего перехода по Двине она простояла вместе с мужем на мостике.
Вера, в накинутой на плечи изящной шерстяной шали, без шляпы, стоит, сложив руки на груди, и задумчиво смотрит в иллюминатор, за которым мирно играет неярким блеском вода и темнеет вдали полоска берегового леса.
Она обернулась, шагнула навстречу, положила руки на плечи мужа. Вера молча глядит в его глаза, и в этом взгляде Седов замечает тревогу, любовь и бесконечную грусть одновременно.
— Прошу, не надо так волноваться за меня, — успокаивающе улыбнулся Седов, усаживая Веру на единственный стул.
В крохотной каюте — лишь морская кровать-рундук, узкий столик под иллюминатором, небольшой шкафчик в углу и стул. Трудно было бы разместить здесь что-либо ещё. Даже выкрашенные белилами переборки-простенки заняты книжными полками.
В надстройке этого небольшого судна, где требовалось разместить членов экспедиции и командный состав, да ещё штурманскую рубку, кают-компанию, камбуз, буфет и хоть какие-то одну-две лаборатории, все каюты были небольшими.
Седов присел на край кровати и взял Верины руки в свои ладони, словно укрывая их от невзгод.
— Не печалься, Льдинка, и жди меня. А я твоим именем назову красивую бухту на Земле Франца-Иосифа.
Вера попыталась улыбнуться. Но вдруг мучительно сомкнулись её веки, и, зажмурившись, она беззвучно заплакала, низко наклонив голову.
Седов вздохнул, притянул Веру к себе.
— Ну-ну, не надо… — нежно уговаривал он. — Помни: за разлуками всегда следуют встречи. Встретимся и мы наконец…
— Боюсь я, Георгий, — подняла Вера заплаканные глаза. — Боюсь… Я ведь сразу была против этой твоей экспедиции… — Она всхлипнула. — Но тебя разве отговоришь?.. Я знала, что не отговорить, не сбить, и покорилась, привыкла к мысли о будущей разлуке. Но теперь вдруг стало страшно…
Вера, говоря это, вглядывается в самую глубину и без того глубоких глаз мужа. Она знает эти глаза. Они светлы и блестящи, когда Георгий в хорошем расположении духа, и темнеют, если что-то не по нём.
Глаза мужа светятся участием и любовью.
— Не грусти, Верок, — поглаживает её уложенные в красивую причёску волосы Георгий Яковлевич. — Ты ведь жена моряка. — Он улыбается подбадривающе: — Хочешь, я спою тебе свою балладу?
