Свободное время она проводила или читая книги — языки она знала, к нашему удивлению, лучше всех на базе, — или беседуя с кем-то из нас. Ей вообще было интересно наблюдать за нашей жизнью.
Я вкратце объяснил Онтлайнаме ситуацию, сообщив, что младший боцман Адриан Пустошник зарекомендовал себя с самой лучшей стороны и прослужил необходимые семь лет, так что формальных препятствий к свадьбе нет.
К моей искренней радости, она не стала возражать или что-то проверять, видно сочтя, что капитан — пусть и самый молодой на базе — не станет обманывать высокое начальство по пустякам.
Онтлайнама быстро отстучала на компьютере что-то.
Затем вытащила два бланка — серый и розовый; протянув их мне, сообщила, что поскольку Мэри Джексон сейчас отдыхает, то уж пусть я сам их заполню как-нибудь на том языке, который мне удобнее.
Поблагодарив, я вышел и, устроившись на лавочке у входа, принялся заполнять бумаги.
Оба листка были помечены одним маленьким треугольником в правом верхнем углу. Если смотреть на этот треугольник долго, то начинают болеть глаза и кружиться голова. Это не что иное, как оттиск магической печати, который никак невозможно подделать и которым заверяются все более-менее важные бумаги на базе.
В первой я написал, что, в соответствии с пунктом Устава 789-01, младший боцман Адриан Пустошник может получить, как гласил тот же Устав, «для брачного сожительства» любую из имеющихся на базе женщин, — разумеется, выразивших такое желание и не состоящих в браке.
Вторая бумага была распоряжением временно выделить из резерва одного (1) младшего боцмана или способного к занятию этой должности для команды капитана В. Кирпиченко (вымпел «Левиафан»). Основание — пункт 2349-1 Устава: вступающему в брак полагался трехнедельный отпуск.
Оба требования я адресовал четвертому вице-капитану базы Мидаре Акар.
Все время, пока я писал, Адриан стоял у меня за спиной, пытаясь разобрать, что я там накарябал, и только что не открыв рот от напряжения.
— На, — протянул я ему бланк разрешения. — Как говорится, совет да любовь. И не обижай жену. Извини, что на свадьбе не буду, — сам знаешь, отплываем завтра.
Поклонившись мне в пояс и прижав ладонь к сердцу, Адриан убежал.
Я проводил взглядом человека, с которым мы бок о бок прожили последние шесть с лишним лет, начав службу простыми матросами.
Вначале я был Васькой и Василем. Теперь превратился в Василия Васильевича и господаря капитана.
В это, последнее, плавание я пойду без него. Оно и к лучшему: член команды сбежавшего капитана — не самая лучшая рекомендация.
Ну, не поминай лихом, младший боцман. По крайней мере, одно доброе дело в последний день я сделал.
Я вернулся в дом.
Пройдя во вторую комнату, я оглядел ряды кассет и бобин, лазерных дисков с записями фильмов и музыки, в основном из тех мест, где говорили по-русски и по-польски: языки, которые я знал настолько, чтобы находить удовольствие в том, чтобы смотреть и слушать.
Тут же лежало несколько кристаллодисков — маленьких плоских пластинок, которые годились лишь для одного аппарата на базе. На них можно было различить выдавленную крошечными символами дату — 2036 год.
Если мне чего-то будет не хватать, так это песен, фильмов и книг. Но вот их я взять с собой никак не мог. И по дороге, и там, куда я собираюсь вернуться, все это будет не просто подозрительным, а откровенной неопровержимой уликой.
Оружие я взять с собой тоже не мог — да и подозрительно бы это выглядело.
Интересно, кому все это достанется?
Книги и прочее частью разберут мои соотечественники (условно говоря), часть отправится в библиотеку. Одежда и другое барахло пойдет на склад.
В доме поселится тот, кто займет место капитана и получит мой вымпел с извивающимся на волнах змеем.
Мечи и топоры отправятся к Ли-оружейнику и, скорее всего, будут ржаветь где-нибудь в углу, покрываясь паутиной.
Одну вещь из коллекции я все-таки решил взять с собой.
Это был необычный короткий кинжал с лезвием из металла странного розового цвета, без рукояти, надевавшийся на руку, подобно кастету. На лезвии был отчеканен золотом необыкновенно сложный и красивый символ: клеймо, а может — иероглиф неведомого языка.
Вещь эту я выиграл в карты в Дормае, и откуда он — его прежний хозяин рассказать мне не успел.
Собственно, на этом сборы и кончились.
Больше никаких вещей из этого мира я забирать с собой не мог — и в пути, и, тем более, в моем мире они могут навести на нежелательные подозрения.
Потом я лег, но сон не шел.
В голову по-прежнему лезли всякие, чаще всего не очень веселые, мысли.
Дважды на моей памяти ловили и наказывали беглецов. И сейчас мне поневоле приходили мысли о том, что ждет нас в случае неудачи.
Хэоликийцы, как бы там ни было, — народ, набравшийся цивилизации. Поэтому им чужда излишняя жестокость, а тем более жестокость бессмысленная. Однако, как известно, жестокость осмысленная является непременным атрибутом цивилизованного человека.
Тут не сжигают заживо, не разрывают лошадьми или не скармливают хищным насекомым, как кое-где, хотя то, что ждет несчастных, едва ли лучше.
