— Скорее, бич божий, — ответил Кампари ей в тон. — Агломерация страдает амнезией, не помнит главного: как появился барьер. Иначе говоря, не понимает, что сделало её тем, чем она является. У меня тот же диагноз. Не знак ли это?
— Нет смысла думать, что мир крутится вокруг вас. Проще поискать большую рыбину, что ходит кругами.
Загадку Кампари пропустил мимо ушей.
— Я прекрасно понимаю, что мир не настолько ограничен, чтобы вертеться вокруг меня.
— Не настолько органичен, вы хотели сказать?
Они тихо рассмеялись, потом помолчали. Командор сделал ещё несколько глотков из стакана.
— Однако, положение у вас нынче шаткое, — мягко заметила госпожа Авила. — Даже подвешенное.
— Как у Дамоклова меча, — огрызнулся он.
— Вы любите этот город? — с нажимом спросила настоятельница.
— Нет, — честно ответил Кампари. — Я даже не могу называть это городом. Официальное «Агломерация» подходит лучше.
— Почему? Раньше этот вопрос не возникал, но теперь у вас завелись друзья, которые родились и выросли на здешней земле.
— И которые долго не протянут, если позволить механизму работать исправно, — Командор задумался. — Я бесконечно уважаю прагматизм этого места, но он мне чужд. Представьте себе мир, которому повезло больше. Мир, не загнанный в рамки необходимостью выжить, развращенный свободным временем, распорядившийся своей удачей с душераздирающей небрежностью.
— Полагаю, жить в таком мире сложней.
Командор допил горький ликёр, чтобы заглушить желание рассказать о том, что он — бомба замедленного действия, заброшенная в Агломерацию из-за барьера. Вечер за вечером он вовремя вспоминал: у него всего лишь разыгралось воображение.
— Если подумать, я люблю монастырь, — тихо сказал Кампари.
— Он соответствует вашим стандартам, — усмехнулась госпожа Авила. — Мы беспечны. Живём с размахом, — она коснулась трикирия, увитого бронзовым плющом, потом кивнула на свой недопитый стакан: — А наши чудеса не приносят практической пользы.
— Но Агломерация дала почву, на которой эти стены могут стоять, — сказал он упавшим голосом. — Если бы здесь шли войны и рушились устои, если бы по улицам текла кровь, а воздух дрожал от залпов, монастырь первым исчез бы с лица земли. Именно поэтому я больше не чувствую себя вправе переворачивать жизнь с ног на голову.
— Вы повзрослели, командор, — улыбнулась госпожа Авила. — Но люди часто совершают то, на что не имеют права.
Кампари откинулся на спинку стула, пряча лицо в тени.
— Вы верите в то, что другие миры существуют? — спросил он, чтобы сменить тему.
— Конечно, — невозмутимо ответила настоятельница. — Вы сами заметили, что мир внутри монастырских стен разительно отличается от того, что за ними. В воде всегда есть пузыри воздуха. Возможно, мы все — в пузыре. Но вам пора идти к себе, иначе утро не будет добрым.
Кампари уже стоял на пороге, с зажженным фонарём в руке, когда госпожа Авила окликнула его.
— Мне всё равно, из какого вы мира. Я создаю свой.
Взбудораженный и уставший, Кампари пошёл к воротам вместо того, чтобы подняться на стены, остановился под стрельчатой аркой, прислонился к кованой решётке — та скрипнула. Замок отпирали только в исключительных случаях, например, к приезду делегации из Медицинского Совета. Чаще посетители пролезали между широко поставленными прутьями, стараясь не свалиться в пробегающий там же, под воротами, ручей.
Само собой, обычай протискиваться сквозь решётку выводил Валентину из себя. О какой солидности может идти речь, если боишься, что грудь застрянет? Командор усмехнулся зло, потом ещё раз — сочувственно.
Фонарь бросил в воду белое бурлящее пятно. Закон требовал спрятать ручей в трубу и пригнать к очистительной станции, но госпожа Авила была непреклонна, как и её предшественники.
«Аморальная ситуация», — подумал Кампари и улыбнулся. «Дождевые капли на счету, а нам — и ручей, и водопровод, и питьевая вода в капсулах».
Он вспомнил, какие надежды возлагал на это русло, как представлял, что поток пересекает барьер или на границе сталкивается сам с собой.
— Стоять, — сказал он вслух.
Ручей, разумеется, не встал.
Почему, почему он не думал об этом раньше?
Земля, на которой стоит монастырь, плоская, без внезапных холмов и низин. Постепенный подъём, впрочем, есть — к северу. Ручей тоже течёт на север, что меркнет перед фактом, к которому все так привыкли, что воспринимают его как должное: источник «потерялся где-то в подвалах». Он что же, течёт вверх?
Можно было спуститься через люк во дворе — тот самый, откуда он вылез десять лет назад под ноги настоятельнице, но смутные воспоминания о петляющих катакомбах остановили его.
Кампари прошёл между теплицами. Фонарь множился в их стенах, как в кристалле с сотней граней. Посмотрев из окна пепельной башни, настоятельница увидит неоновую пляску, и пусть: от неё прятаться, по меньшей мере, забавно.
Видимая часть ручья заканчивалась на стыке стен — западной и северной, то есть между библиотекой и архивом. Библиотеку он знал, как свою спальню, а вот нижние этажи архива посещал редко, поэтому теперь решил начать с них.
