Многим читателям хочется сравнить эту книгу с «Трудно быть богом» Стругацких — с поправкой на ветер эпохи.«Иерихон» — это антиутопия и анти-антиутопия, история попаданца в духе young adult, балансирующая на грани городского фэнтези и магического реализма, психологический роман о блужданиях по внутреннему миру, медитация на тему этики, религии, истории, общественного и личного блага, ответственности за решения, взаимном влиянии микрокосма и макрокосма, но, в первую очередь — это история о сохранении личности вопреки миру и самому себе.Целевая аудитория «Иерихона» широка. Главный герой — подросток, в силу обстоятельств считающий себя взрослым. Соотнести себя с ним может каждый, кто размышляет о своём месте в мире и сталкивается с ситуациями, в которых любой выбор — неправильный.«Иерихон» существенно отличается от большинства романов о попаданцах, где герой, неспособный прижиться на родной почве, находит себя в альтернативной реальности, или спасает другой мир и благополучно возвращается домой. Ни один из этих сценариев не применим к «Иерихону».Здесь нет положительных или отрицательных героев — как в античной трагедии, все стороны до определённой степени правы и столь же виновны. Роман задаёт много вопросов, но не навязывает ни одного ответа.
«Не без причины ненавидели этих людей. Отечество — дело земное, и кто хочет быть ангелом, всегда плохой патриот. У нации есть на этот счёт безошибочное чутьё. Поспешим прибавить, что, вступив на путь усиленных гонений, империя лишь ускорила результат, которому хотела помешать».
— Командор… — камердинер тактично умолк секунд на тридцать.
Кампари не спал, а вспоминал, смежив веки, кто он такой и каких действий от него ожидают.
— Вас хочет видеть госпожа Валентина. Офицер Отдела Внутреннего Контроля.
— Я в курсе, кто она такая, — Кампари резко сел. — Время?
— 6:30. Оденетесь?
— Бессмысленно. Зови её.
Он встал и, голый, подошёл к окну. Солнце палило нещадно, врываясь в комнату сквозь тяжёлые шторы. Необычная погода для весны.
— Воздух сегодня красный. Кирпичные стены фильтруют свет, — выдал Кампари вместо приветствия.
— Чушь не неси, — фыркнула вошедшая.
Не оборачиваясь, Кампари знал: гостья деловито раздевается. Ремень с кобурой — на крючок. Сапоги — под стул.
— Когда ты переедешь? — любой вопрос Валентины звучал упрёком. — Девять минут сорок секунд на путь от ворот до твоей двери. Лишние повороты, спуски, подъёмы. Нелогичное расположение лестниц. Огромная территория используется совершенно бестолково.
— Какие-то дилетанты отгрохали монастырь до моего рождения. Досадное недоразумение, — ухмыльнулся он в окно.
— Недоразумение — это ты, третий год без пункта связи, на отшибе.
— Я живу здесь дольше трёх лет.
— Но командорские эполеты носишь два года, — гостья раздражённо втянула воздух ртом. — Ты понял, что я имела ввиду. Оттягивать переезд уже неприлично.
— Неприлично? Ты же презираешь условности.
— Причём тут условности? Речь об элементарном удобстве.
— Твоём удобстве, — огрызнулся Кампари. — Меня всё устраивает.
— Да хоть бы и моём. Подумай о ком-то кроме себя, для разнообразия.
— Слушай, я не принуждаю тебя каждое утро преодолевать непомерное расстояние от ворот до моей кровати.
Воздух пропитался раздражением, нейтрализовать которое Кампари не мог, зато усугубить — с лёгкостью. Он обернулся на несколько секунд раньше обычного, и досада в глазах гостьи приобрела оттенок ненависти.
Валентина раздевалась по собственной инициативе, но прямых взглядов не любила. В форме она выглядела внушительно: широкая спина, крепкие бёдра, сапоги плотно облегают икры. Под комбинезоном обнаруживались мягкая грудь и розовая кожа без намёка на загар, отчего живот и ноги казались особенно голыми. Одетая Валентина была железной. Собственная плоть каждый раз становилась для неё неприятным сюрпризом.
— Что уставился? Я готова.
Злое и долгое соитие всегда заканчивалось в молчании. Ванну принимали по очереди.
Выйдя на балкон, Кампари обнаружил Валентину в полном обмундировании, с чашкой в руках. Жидкость, которую в Агломерации снисходительно называли «кофе», оставила тёмные следы в уголках её губ. Шаткий облезлый стул, круглый столик, чашка, — всё это рядом с Валентиной выглядело до смешного мелким.
Кампари занял второй стул и без аппетита уставился в тарелку. Поджаренная курица, яичница, ломтик хлеба. Грех жаловаться, но надоело до чёртиков.
Валентина оглядела его: мокрые волосы, рубашка застёгнута не на все пуговицы.
— Форму надень. Мы на улице.
— На третьем этаже, — он криво ухмыльнулся.
— Всё равно на улице.
— Здесь, мягко говоря, мало прохожих.
Под окнами и впрямь царило безлюдье и безмолвие: сквозь мостовую проулка пробивалась трава, из-под ворот выбегал ручей, чей источник прятался на нижних уровнях монастыря. Рыжая вода пересекала проулок, журча между низкими заборами древних, пустых особняков, уцелевших лишь потому, что занятая ими земля считалась бесполезной, — за ними, в зарослях боярышника и черёмухи, в километре от монастырской стены, скрывался барьер. Никто не хотел жить и работать поблизости.
— Надень форму.
— Я тут главный, нечего мне приказывать, — Кампари улыбался, чтобы не плеснуть кипятком ей в лицо.
Он выдавал желаемое за действительное. Отдел Внутреннего Контроля, который Валентина вот-вот возглавит, для того и существует, чтобы проверять на вшивость всю Агломерацию, включая командование. Кто после этого главный — большой вопрос. Впрочем, нет, не вопрос: расстановка сил ясна как день.
— Надень форму.
— Не понимаю, о чём ты. Командорской формы не существует, — Кампари хихикнул. — Я её отменил.
— Но весь Центр ходит то ли в пальто, то ли в пиджаках, несовременных и непрактичных, — она хлопнула ладонью по столу, кофейник жалобно звякнул. — Даже в моём отделе нашлись желающие радикально сменить облик. И всё из-за тебя!
