Для многих людей доброта - непозволительная роскошь. Вот и богачка Эрмера позволила себе лишнего: услышав крики умирающей воровки, она спасла ее, вылечила и нарекла своей племянницей, надеясь обеспечить для красавицы Сэрие место в обществе и приличную жизнь. Но чем обернется для нее этот добрый, казалось бы, поступок? Принесет ли Сэрие радость в ее дом, или же наоборот, разрушит все, что Эрмере дорого?
========== Часть 1 ==========
Через полчаса все салоны Хрустальной будут говорить о том, что она совершила, и не всякий изнеженный дворянишка осмелится отозваться об этом в положительном ключе. Завтра утренние газеты будут пестреть заголовками о том, что она сделала, и практически все будут подавать это как великий скандал. Послезавтра деловые партнеры вместо дел будут говорить о том, как она поступила, а кто-то, возможно, даже сочтет это поводом разорвать контракты.
Пусть так! Пусть так. Она сделала то, что сделала, и жалеть о совершенном не в ее природе.
Риски и последствия? Да! Она осознавала и риски, и последствия, и все остальное. Она знала, что, скорее всего, пожалеет о совершенном, и что повернуть назад уже будет нельзя. Она пошла на риск, да, на огромный риск. Но разве можно было бы поступить иначе и не перестать считать себя приличной женщиной?
Когда вечерний променад был омрачен отчаянными криками девушки из внутреннего двора одного из домов, могла ли она просто проигнорировать это и спокойно пойти дальше? Это был не просто крик страха или даже отчаяния, нет, это был нечеловеческий, звериный вопль, вопль, от которого кровь стыла в жилах, а рука сама собой тянулась к распятию, и если человеческое существо было в состоянии издавать своим горлом такие звуки, то это означало наверняка, что случилось что-то ужасное, недопустимое, непостижимое, и Эрмера не смогла бы закрыть на это глаза. Просто так, от нечего делать, люди не кричат вот так, не орут во всю силу своих легких, во всю боль своей души.
А потом, когда испуганные слуги не сумели ее остановить, Эрмера увидела это жалкое существо, и у нее затряслись руки.
Столь мало было в ней человеческого, столь мало было разумного, что можно было бы принять ее за зверя, за косулю, попавшую в ловушку охотников, но все же она оставалась человеческой женщиной, и ей явно нужна была помощь. Тонко натягивалась на кости истощенная, истерзанная кожа, глубоко впали круглые глаза, спутались в клоки волосы, и жизнь, казалось, еле-еле теплилась в этом изнемогающем теле, а все же ее обнаженная худая грудь могла родить столь яростный крик, столь отчаянный вопль, мольбу о помощи: помоги, помоги, я умираю, я умираю тут, привязанная за черные от грязи руки к дверному косяку, я умираю тут, под ударами хлыста, которыми щедро осыпают мою спину. Помоги, помоги, я не хочу умирать, я так не хочу, я хочу жить, жить, ходить под одним с тобой солнцем, но моя кровь бурлит на моей серой коже, и на твоих глазах я… вот-вот…
Тогда Эрмера, словно дикая кошка, бросилась к ним, и хлыст, звонко рассекавший воздух, обвился вокруг ее руки. Несчастная все еще кричала, за болью уже не чувствуя, что удара не последовало, но скоро ее силы закончились, она уронила голову на плечо и только косила впалые глаза, удивленно рассматривая даму в дорогом лиловом платье и бриллиантах, не понимая, откуда этот садовый тюльпан появился в ее грязном мире. Эрмера все понимала.
— В чем эта женщина провинилась? — спросила Эрмера слугу, что растерянно топтался на месте и крутил в пальцах рукоять хлыста, не зная, чем объяснить для себя появление столь помпезной дамы при исполнении его столь негуманной работы.
— Это известная воровка, госпожа Эрмера, — услышала она смутно знакомый голос какого-то дворянина, и, напрягши память, сумела догадаться, в чей дом она так невежливо вломилась, в чьи дела засунула свой длинный нос. — Простите, что ее крик побеспокоил вас.
Эрмера смерила его холодным взглядом, выражавшим крайнюю степень презрения, вырвала из рук слуги хлыст и воскликнула, ни капельки не сдерживая своего негодования:
— Во сколько же вы оценили жизнь этой несчастной, виконт?
— В десять корс, госпожа Эрмера.
У Эрмеры от гнева все потемнело перед глазами, а руки затряслись пуще прежнего. Едва осознавая, где она находится, она открыла железную застежку своего кошелька и швырнула тяжелую горсть монет прямо в лицо виконту. Золото посыпалось на землю, на старую неубранную листву, на предусмотрительно выставленные подолы слуг, и сквозь свое негодование Эрмера услышала ехидный голос виконта:
— И еще кочан капусты.
