Альме-то было хорошо. Она не только могла таскать ведро, но и всегда слишком, слишком запросто воспринимала все жуткое. К этой черте, думал он, она сознательно стремилась всю жизнь. Никто не мог стать тем, кем стала сестра Мика, если только не стараться нарочно. Он вспомнил, как в возрасте восьми лет обзавелся хобби, собирать коробки с батальонами миниатюрных солдатиков «Эйрфикс»: британские томми всего двух сантиметров в высоту из охровой пластмассы – муравьи-снайперы, распластавшиеся на животе и замершие на одной ноге в вечной штыковой атаке; или голубовато-серая прусская пехота, метающая забавные гранаты-скалки. С каждого податливого стебелька можно было собрать урожай в дюжину солдатиков, прикрепленных головой, так что их приходилось откручивать, прежде чем играть, отчего на шлемах оставался облой; в каждой коробке с окошком на крышке лежал, наверное, пяток таких штырьков. У него как раз в разгаре была тяжелая кампания – Французский Иностранный легион против конфедератов с Гражданской войны, – когда он заметил, что обе его армии кто-то значительно проредил. Отбросив вариант с дезертирством, он в конце концов обнаружил, что старшая сестра выкрадывала пригоршни солдатиков, чтобы снести в уличный туалет (вместе с ведром и свечкой) во время ночного визита. Оказывается, она обнаружила, что если поджечь голову солдатика свечным пламенем, то миниатюрные синие огоньки из пылающего полиэтилена зрелищно капают в подставленное ведро, издавая потусторонние звуки «ввуип-ввуип-ввуип», которые кончались шипением при встрече горящей пластмассы с холодной водой. Мик представлял, как Альма сидит на стылом деревянном стульчаке у выгнутого гвоздя в беленой стене, где вместо туалетной бумаги висели обрывки журналов «Тит-Битс» или «Ревейл», спустив голубые трусы к дрыгающимся лодыжкам, а ее возбужденное лицо озаряют неестественные вспышки цвета индиго от превращенного в римскую свечу крошки-центуриона. Ничего удивительного, что ее не тревожила мысль о рыскающих на дворе привидениях. Стоило им заслышать ее шаги и звон ведра, как они тут же исчезали.
В том же конкретном случае с трехлетним Миком, болеющим на коленях матери, Дорин быстро утомил галоп старшего ребенка по двору, в остальном мирному и благочинному.
– Ух, Альма, а ну подь и сядь ладком, уж в глазах темно, как мельтешишь. Часом, не пляску Святого Витта подхватила?
Как и Мик, его сестра обычно подчинялась старшим беспрекословно, но, очевидно, узнала, что если при этом перестараться, то будет еще смешнее, чем просто не слушаться, а отругать за послушание куда труднее. Сестра любезно проскакала по ступенькам и уселась, подвернув ноги, на теплом и пыльном кафеле под окном гостиной. Просияла улыбкой мамке и хворому брату с неподдельной искренностью:
– Мама, а почему Майкл квакает?
– Отлично знаешь, почему. Пу ́што горло застудил.
– Он превратится в лягушку?
– Нет. Я ж толком сказала – горло застудил. Не превратится он ни в каку лягушку.
– Если Майкл превратится в лягушку, можно я заберу его себе?
– Не превратится он в лягушку.
– А если превратится, можно посадить его в банку?
– Он не… Нет! Нет, нельзя канеш. Как в банку?
– Папка набьет отверткой дырок в крышке, чтоб дышать.
В разговорах Альмы с мамкой рано или поздно наступал момент, когда Дорин совершала фатальную стратегическую ошибку и начинала спорить на условиях альмовской логики, после чего мамке неминуемо грозило поражение.
– Нельзя держать лягушку в банке. Че она есть бут?
– Траву.
– Лягушки не едят траву.
– Едят-едят. Потому они и зеленые.
– Правда? Я и не знала. Точно?
