Дорин нежно смотрела на Майкла, ее большое лицо заслоняло синее небо над Боро между склоняющимися крышами. Тогда ей было около тридцати, все еще ладная и миловидная, с красивыми чертами и темными волнистыми волосами. Она растеряла призрачную и неземную красоту звезды немого кино с большими, влажными, мечтательными глазами, какой лучилась на фотографиях времен молодости, виденных Миком, но ее заменило что-то теплее, не такое хрупкое, – аура человека, наконец сжившегося с тем, кто он есть, человека, уже не носившего клипсы-пуговки, которые, судя по виду, наверняка больно щемят мочки. Он смотрел на нее, пока во рту переворачивалось и кувыркалось драже от кашля, обтесываясь в вишневой слюне, постепенно превращаясь в тонкое розовое стеклышко. Улыбаясь, мамка пригладила выбившуюся прядь с его влажного розового лобика.
А потом он закашлялся. И кашлял, пока не опустели легкие, и тогда с силой втянул воздух большим глотком. И где-то во время этой брызжущей и растерянной бронхиальной активности Мик вдохнул «Песенку». Словно пробка, затянутая в сток опустошающегося резервуара, прекращая течение, конфета встала поперек того маленького отверстия, что еще оставалось в абсурдно раздутом дыхательном горле Мика.
С ужасающей ясностью, заставившей вцепиться в подлокотник канапе в мирной кингсторпской гостиной, Мик вспомнил тот леденящий кровь момент, когда понял, что дыхание встало, – воспоминание, от которого он был избавлен, пока его не воскресила сегодняшняя контузия. Он помнил свой внезапный и недоуменный шок, помнил, как осознал, случилось что-то очень плохое, хотя еще не понял, что именно. Как будто он никогда не замечал, что дышит, пока не обнаружил, что больше не может.
Кошмар момента накрывал с головой, и он каким-то образом абстрагировался от него, словно удалился в глубь себя. Звуки и движения в саду казались далекими, как и отчаянная, пугающая теснота в груди. Видимо, его глаза поднялись к нависающему лицу матери, и теперь он вспомнил, как ее выражение мигом сменилось непониманием, а затем – растущей тревогой. Со своей отрешенной точки обзора он понял, что сам и был причиной ее озабоченности, но, хоть убей, не помнил, чем так ее расстроил.
– О хосподи, мам! Подь скорей! Наш Майкл подавилси!
Сужающийся иллюминатор – поле зрения Майкла – панически затрясся, обратился в одну сторону, в другую, перед ним вдруг возникло напряженное лицо бабушки, со смятением под блеском птичьего глаза. Откуда-то издалека дошли толчки от ударов, сильные и многократные, будто кто-то стучал по телевизору, когда пропал сигнал. Должно быть, это колотили ему по спине бабуля или Дорин, чтобы выбить драже, но оно не поддавалось. Он помнил ощущение, словно к нему в рот полез зверек с металлическим вкусом, как от пенни, так что машинально укусил пальцы мамки, пока она пыталась устранить непроходимость в горле. Вдалеке звучали голоса, женщины заполошно кричали или плакали, хотя он уже сомневался, что все это как-то относится к нему.
Картина сада перед глазами в какой-то момент перевернулась вверх тормашками – судя по тому, что он слышал об инциденте от Альмы и мамки, видимо, Дорин трясла его за ноги, надеясь, что там, где дали осечки все методы, поможет гравитация. Мику явилось красное перевернутое лицо – незнакомое, нечто среднее между помидором и собакой, словно маска дьявола из магазина розыгрышей, в котором он не мог признать свою перепуганную плачущую сестру. Его короткая жизнь и все ее подробности, ускользая, казались странной сказкой с картинками – и он все равно в нее не вчитывался, забыв места действий и персонажей, еще не успев закрыть и отложить книжку. Рыдающие образы на уменьшающейся картинке, смутно вспоминал он, называются людьми. Это что-то вроде игрушек или кроликов – тоже очень смешные. Их окружали кирпичи, наваленные плоскими или громоздкими кучами, – это, он был уверен, в сказке называлось задвором. Ну или чем-то в таком духе, хотя он и не знал, для чего это нужно и кому. По синей простыне над головой плыли большие и меняющиеся белые штуки под названием львы. Нет, какие еще львы. Капуста, правильно? Или генералы? Какая разница. Все это просто ерундовые обрывки из сна, от которого он просыпается. Все это не реально и никогда не было реальным.
