Майкл не понял почти ничего, кроме последнего предложения. Он отскочил как ужаленный. Его горячий отказ на ее предложение испортила только исковерканная речь.
– Низ качу! Вельми маня удар, от гуда я першу!
Она снова прыснула – не так громко и, как показалось ему, не так уж доброжелательно.
– Ха! Гляжу, еще Лючинка в рот не попала. Вот че все, что ты гришь, звенит неправильно. Погодь чутка, и скоро заговоришь как призракается. Но вернуть тебя туда, откуда ты пришел, уж никак нельзя. Терь жизнь у тя позади.
Она кивнула за него, и он осознал, что последнее замечание было больше, нежели просто оборотом. Она буквально говорила о том, что жизнь у него позади. Почувствовав, как встают дыбом волосы на затылке, Майкл осторожно обернулся.
Он обнаружил, что стоит спиной к самой кромке огромного квадратного резервуара, откуда его вытащили, и у самых пяток его подстерегает отвесная пропасть. Представшее перед ним место было ненамного больше пруда для детских лодочек, который он видел однажды в парке, но явно куда глубже, настолько, что Майкл даже не понимал, как глубоко оно уходит. Огромный плоский бассейн был налит до краев тем же колыхающимся, зыбучим стеклом, где он только что был подвешен. Поверхность еще слегка дрожала – несомненно, от резкого движения, с которым его вырвали.
Всматриваясь в волнующуюся субстанцию, Майкл мог разглядеть неподвижные фигуры, растянувшиеся в глазированной пучине, неподвижные и искривленные стволы из драгоценных камней со сложным рельефом, что оползали друг друга, разбегаясь по пространству под ногами. Он подумал, что это чем-то напоминает коралловый сад, хоть и слабо представлял, что на деле означают эти слова. Переплетенные побеги с множеством ветвей казались сделанными из чего-то прозрачного, вроде твердого чистого воска. Сами эти кружевные спутанные канаты не имели собственного цвета, но в их глубине виднелся плавающий свет всяческих оттенков. Он смог разглядеть по меньшей мере три длинных извилистых трубки – каждую со своей особой внутренней окраской, – подобно ледяной статуе витиеватого узла, они змеились вокруг друг друга в резиновых глубинах, рябящих далеко внизу.
Самый толстый и разросшийся из стеблей, подсвеченный изнутри преимущественно зеленоватым сиянием, показался Майклу самым красивым, хотя он и не мог толком объяснить почему. Его вид умиротворял, и резная изумрудная ветвь тянулась через все объемное пространство дрожащего света – выходила из высокого прямоугольника в дальней стенке чана, затем красиво заворачивала в чудовищном аквариуме навстречу Майклу, прежде чем заложить вираж влево и скрыться из его поля зрения через другое узкое отверстие.
Ему показалось любопытным совпадением, что оба проема находились в том же положении друг относительно друга, что и двери, ведущие из их гостиной на дороге Андрея в кухню и коридор, хотя эти проходы были несоразмерно больше, напоминая те, что бывают в соборах или, например, пирамидах. Приглядываясь с усовершенствованным зрением, он увидел, что внизу посреди правой стены был прорезан черный туннель – точно там, где полагалось бы быть их камину, будь тот больше и смотри Майкл на него с высоты.
Задумавшись над этим маловероятным сходством, он обратил внимание, что сверху у его любимого щупальца, зеленого, вдоль всей длины бежала привлекательная рябь, напоминающая полоску пластинок под шляпкой гриба. В одном месте, где изощренный ствол прозрачного нефрита изгибался влево, – это место было к нему ближе всего, – Майклу представилась возможность разглядеть эти пластинки сбоку, и он, едва не подскочив, обнаружил, что глядит на бесконечный ряд повторяющихся человеческих ушей. Только когда Майкл увидел, что в каждом из них висит неотличимая копия любимой клипсы Дорин, он наконец понял, на что уставился.
Заливной зал, необыкновенный, как неизвестная планета, на самом деле был их старой гостиной, только каким-то образом раздутой до невообразимых размеров. Сияющие извилистые хрустальные наросты, что тянулись через него, были телами его родных, но повторяющимися в движении в незамутненной патоке атмосферы так же, как выглядели руки и ноги Майкла, когда он сам барахтался в вязкой пустоте. Разница была в том, что эти многократные фигуры оставались застывшими, а составляющие их образы не исчезали тут же из виду, как исчезли его лишние конечности. Казалось, будто при жизни люди на самом деле стоят без движения, погруженные в сгустившееся бланманже времени, и только думают, что двигаются, тогда как по правде лишь их сознание шариком окрашенного света мерцает по существующему туннелю. Оказывается, только когда люди умирают, как только что умер Майкл, они вырываются из оков янтаря и всплывают, плескаясь и отплевываясь, через холодец часов.
