С каждой стороны коридора на Майкла давили стены, причем справа они были совершенно незнакомыми, и даже те, что слева, весьма отличались от своих родственников позади дороги Андрея в реальности. Он осмелился бросить взгляд на небо над переулком и обнаружил, что оно больше не отличается неземным голубым цветом, как с открыток, которым он любовался через крышу пассажа, как нет на нем и облаков разреженной геометрии, разворачивающихся с похрустыванием. Над ним остался только серый отрезок небосклона над Боро, удручавший любого и оправдывающий обычный пессимистический прогноз. Майкла встревожило, как внезапно эта смена цвета сказалась на всем настроении путешествия. Он чувствовал себя не участником удивительного приключения, а несчастным сиротой, чувствовал никчемность и одиночество, чувствовал себя заблудившимся ребенком в пижаме в поздний час, бредущим по грязным подворотням, когда в любой момент заморосит. Только он хуже, чем заблудился. Он уже умер.
Майкл нервно опустил взгляд от мрачных небес между водостоками и дымоходами и, к ужасу своему, обнаружил, что канителится. Девочка уже прошла по переулку намного дальше, чем он видел в последний раз, уменьшенная расстоянием до того размера, когда он принимал ее за угловую фею, – казалось, это было уже многие часы назад. Он успокоил себя тем, что если побежит быстрее и не будет больше отрывать от нее глаз, то неизбежно нагонит.
Но при беге с зафиксированным строго перед собой взглядом Майкл не видел толком, куда ступает. Он зацепился клетчатым носком тапочка за неожиданную рытвинку, из которой вывернулся булыжник, и вдруг полетел ничком на четвереньки. Хотя круглые камни под тонким материалом пижамы показались твердыми и жесткими, Майкла ждал приятный сюрприз – падение не принесло боли. Напугало и слегка расстроило, но он ничего не почувствовал и не видел следов травм. Одна коленка полосатых штанов вымокла и перепачкалась, но ткань не порвалась, так что в целом он легко отделался.
Но Филлис Пейнтер исчезла из виду.
Он еще не успел поднять глаза и обнаружить, что переулок пуст, не считая его самого, как уже знал, что ее нет, с тем же неоспоримым фатализмом, что наваливался в кошмарах – тех снах, где ты знаешь: то, чего больше всего боишься, случится гарантированно.
Вокруг него были закопченные обветренные кирпичи джитти, а справа от Майкла, кажется, стояла задняя стена фабрики или склада, прерывающая долгую череду обвешанных бельевыми веревками задних дворов. Это и есть та самая «Стройка», которую девочка называла их пунктом назначения? Через черную сетку можно было едва разглядеть толстую пыль, покрывающую высокие одинокие окна этого здания, и ржавеющую тачку, торчащую перед деревянной платформой с воротами – видимо, предназначенной для погрузки товаров. Перед ним тянулся пустой переулок – куда дальше, чем длился его двойник в мире живых из памяти Майкла, – и мальчик сомневался, что Филлис Пейнтер успела достичь конца прежде, чем он поднял взгляд, даже если учесть неуклюжее падение. Более вероятным ему казалось, что она свернула из этой гадкой подворотни в дверь или ворота, что выходили на задний двор фабрики справа от него.
Уцепившись за эту надежду, он прошел по переулку чуть дальше, как по дну каменистого речного русла в пасмурном сером свете, пока не оказался на месте, где, как ему казалось, в последний раз приметил девчонку. Между кочками брусчатки в переулке пробивалась трава цвета полыни и валялся тот же мелкий сор, что можно было ожидать в обычных обстоятельствах: окурок сигареты без фильтра, крышка от пивной бутылки, промятая посередине открывалкой, пара кусочков битого стекла. На крышке, там, где должно быть название пивоварни, было напечатано «Маска-Маска», а стеклянные фрагменты при ближайшем рассмотрении оказались осколками мыльных пузырей, но Майкл упрямо отказывался обращать на это внимание. Он медленно брел вперед, выискивая в стене проход, дверь или дырку, куда могла скрыться Филлис, пока наконец не нашел.
