Они свернули на перекрестке, пока карнавал дорожного движения Души попятился на других проездах, чтобы пропустить Мертвецки Мертвую Банду, – к шумной овации присоединилась гудящая пробка раскрашенных под таро домов на колесах, самоцветных фургонов и фестончатых паланкинов, где пассажиры и приодетые возничие размахивали аляповатыми вымпелами или зелено-золотистыми книжками, которые как будто были у всех и каждого на небесах.
На противоположном углу распутья возвышался бюст Георга Четвертого – большой, как рашморская голова: монарх со слегка насупленным недоумением как будто рассматривал банду непосед, пустившихся к нему во весь опор из устья Спенсеровского проспекта на бесседельном шерстистом мамонте. Высоко на лысом мраморном плато черепа короля Георга стояли три человека, в которых Майкл узнал доктора Филипа Доддриджа, его жену Мерси и взрослую дочь Тетси, умершую за несколько дней до своего пятого дня рождения. Все лучились улыбками шестерым детям и их транспорту времен каменного века и махали накрахмаленными платочками. Подле семьи на королевской голове стоял четвертый, весельчак с лихой осанкой, знакомый Майклу по движущимся картинкам на очаге Доддриджей. Это был бедокур Джон Стонхаус, который ударился в религию, услышав речь преподобного доктора, и стал его ближайшим другом, а также основал с ним первую лечебницу за пределами Лондона – на Георгианском ряду. Сложив это в уме, Майкл понял, что здесь делают Стонхаус и Доддриджи: этой больницы – второй и более объемной итерации старой лечебницы – не существовало бы, если бы не два человека, стоявшие над ним. Доддридж взволнованно окликнул банду, когда Мамми обошла августейшую главу и нырнула в арку соборных пропорций слева под ногами доктора.
– Разве не грандиозно? Все читали ваш шедевр, мисс Дрисколл. Вот почему на вас пришла взглянуть такая публика. Все желают побывать в последней сцене двенадцатой главы! Да блесть с тобой Бог, Майкл Уоррен, на дикой скачке обратно к жизни! Да блесть с вами всеми Бог!
Они галопировали в арку и в бесконечный зал, который очень напомнил Майклу Чердаки Дыхания, какими он их увидел, когда впервые прибыл Наверх, только выложенный поблескивающим кафелем, а не досками, и звонкий, словно исполинский общественный туалет или баня. Все еще озадаченный словами преподобного доктора Доддриджа, Майкл толкнул Марджори, сидевшую перед ним, и спросил, кто такая мисс Дрисколл. Та фыркнула и сказала: «Я», – но он все равно ничего не понял. В шорохе и эхе гулкой лечебницы он слышал перешептывание миллионов нервных голосов.
Майкла подбрасывало на холке Мамми – приходилось держаться изо всех сил, поскольку она испытывала трудности на кафельном полу масштабного холла: ее копыта разъезжались по полированному блеску, а перевернутое отражение мамонтихи пыталось угнаться за ней на катке скользкого фарфора. Вокруг, прямо как на Чердаках Дыхания, в пол были врезаны окноподобные отверстия – пестрящая в глазах сетка, доходившая до многоэтажных стен пассажа по бокам. Над головой за широким стеклянным балдахином, на фоне безупречной лазури, плыли и меняли форму паутины линий с кристальными гранями – схемы облаков. Он не сомневался, что это всего лишь отделение Чердаков над больницей, а поле люков открывалось на земные палаты и операционные внизу. Когда их скакун вошел в неудержимый и трубящий занос, который уже не мог прервать, Майкл почувствовал, как по всему его телу отдался резкий шок, и понял, что где-то в трильярдном зале мастер-зодчий нанес удар. Голубой кулачок набойки кия ударил по нужному шару, чтобы он взвизгнул с хвостом из перловых бус остаточных изображений по заставленному столу. Майкл почти чувствовал его вращение и качение в неуправляемой траектории Мамми по блестящему полу. Он вошел в игру и теперь уже ничего не мог поделать.
Наконец их карамболь прервался всего в десятке ярдов от одного из огромных половых проемов в выложенной белой плиткой раме, словно приподнятый край бассейна. Вокруг этого отверстия собралась группа из без малого пятнадцати человек – возможно, ранее отошедшие родственники, ожидавшие ныне умирающего в земной больнице внизу. Они с тревогой смотрели, как Мамми насилу остановилась, а с ее спины на коварную глазурь кубарем скатилось полдюжины заливающихся смехом сорванцов. Майкл вполне мог понять пугливые взгляды участников посмертного приема, когда подсчитал, что пройди их первобытная бурка всего чуть дальше, то умерший родственник этих людей пытался бы подняться в рай, когда ему навстречу бултыхнулся бы мохнатый слон. Кому такого захочется.
