Не тоштопана снапраснивлялась евульавансам, сперма болезвенным, – ведь в бтевременна, дарвно, она, без блума от улечения, невсщёт ветрила, что он любит; давко, вихраю, кандал она была тигривой в рассети юсности. Дтепрессидя в скорбнате подыха, она пережёвывает и обсасывает тост, подням его за беылую кору, и спаршивает судбя, правДедали он еёбрат. Ведь бы ложе гдеткам тщёто исказано азлыми буками по бредному в письзле оцта изверландии? Он гобурлил с Врисентом Сказгрейвом [110], и тот линчно присрамлся, что выскребал стракушку Барднакал, в тьмища древнясор четмёртвом – в угоду, когда запечали Джорджи-борджи-пудинг-пирожок. «Нод Иуджели это не мой sin», – вскитчал Буянный струхом отзевс в тёмных очмуках, ночто мрама хол одно молчадо. Отсосво осталосьт умамным. Разверето не обесняет весь сыр-дом и гоморн между мНормой и Горго? Порчему они вдавьём постелянно балистоль безразденьны, даже незкорово блузки, от когрендели домогилы? Лючия смутанно вспоминьет, как, когда юнгый мастерпировал ш мат-тушкой в зёбкие дни, анагрела его елду во рту – или ей то ль какашица? Кромечно, стагдам порнятно, почлену они выдворём нечали принцесcт пооправке Лючии в зразные санистории: ведь Лючинка розлат семьени папашни и его пискра сквозрила влюбих е йот сливах и проступках, в тромб, как она всегда грубила сплача, – а Жрожи не выблядел сцыной своего отцанца. Сторожка норно грешила, что дрянастию пролжит её вернорождённый, прусть он и пылчу Джим. Что до её малюты, истернной дрочери палпы – тах закроить её в чумновечном ломе: то во Франциштейне, а тост есь – в гробнице Слепого Хандрея. Кафкая де сада.
Нюнечка Лючии, готеческая Патрится садиция Редон, плокха тапёрт сутра чая, и страшивает пинцидентку, что-дефс точка запятитого пискателя друидет подэльфывать сегоблин.
– Нуль, я падам-падамывала произголяться, ведь снадружи том-мый денёк – зелеополе, слоняце на Лиффце. Я непорочь бобылть самной с сбылой, аутисбя нальдутся и доругие гдела. Итише и невольнуйся обо млей, Плетти. Путь маня цведёт витер натуры.
Успокорив свою кроманьонку, Лючия промокает гублин блумажной симфеткой и удуаляется, идёт впристыжку и препираючи по грязинфицированному корреадору к стеклятым деверям в кольце – свет брежит на свет.
Наглице она окликнула взгилиадом всё – от лажурной Имирски несвобода до зело оных кулисс двулёкого ар-горнивзора, ид клумбы-юмбы подругкой с прелестками искрасочными бвизгами. Прюзгай отнядь не идеалия, Ейль-в-сей лежебице и этикх раях по дюже бойше, щем в прахшлых помештах предыхвания. Ей нравотца красынные взрачи с лучтивыми сманерами, а ейшок – моколо чертыполёх чвансов для – онан чисто хохочет поголазеть отворот, как шавольвливые шкодьники begood дмамой из классиков Грымзатической шкомы, что призмыкает к пвсехисразическому заваждению. Сумазшливые канкантинке, они гульбой красятся поБилингской дотроге зажилелзлыми прочьями, ссорывая дрязг с дрязга мятные клепки и хвастая дразнь дразня заяйца в гиком весеньем, небо дозревая, что она наблядает займини улизза глиствы с тосклизкой одрянокой плохотью.
Нок-штаг ей-богльше всего травится в ныне-с-ней обидели – стакэтто как она менуэятся стременами годна, всегда ст-разная изогня втень. «ГДит» и «Кагдат» нИтаки непоколюбимые, как в зрамках ненарокоторых заблудений, имлевших врачесть при немать её в плошные гроды. Тутжит она близ птруда бредит междун пошлым и бедущим; мерду «дейсь» и «травм»; мерещду темниэтим светом. В тихологической глючепницет Свет того Ардеет, помнинее Слючаи, возторжно лихко сойтис зимной плотькости на террортори скваски и дыревнего лифа, грелюбой шёл-поток – мглавенная и венчая мистина. Што пкам, иногде ан’самбна не змает, в кальком дур-форме наркодлится – илей, невротив, не сливляюцель все «шёлтынедомам» онимятежы смещтом: отним погромным, транс-нацистанальным сучвреждением брезганиц, с кармией злаболтливых доктринов, изулечивающих её думшу.
Оркест – яд-козелёные гарзоны сто волями, бесвязами и на-строениями с полоскими крышанам’и на её пленэрной оробите, поклона сторит неподвинно в дзентре – sole’вно она самце, срамый глисторгник лжизни. Нет, омаска зала – звонце, чисториик жрицни! Вскружинистым шамагом она призтупает к плотешенствию, к приглючесниям на иву, к эскепиции, о правь я есь червез росистскую твару к опухши дрощи, ожидкающей водалении. Лючия вольтирует вдальс – блудагошная, как сам Свистун Ни Кола; блажий одурманчик в шристинном кардиагаме на правгулке полежайкам истингрусции.
