как он со своей младшей Турсой пыхтел через ламбетский морозец на встречу с отцом, отданным в Бедлам, и теплое дыхание кристаллизовалось серыми запятыми за спинами детей. Будучи старшим, десятилетний Джон шел во главе, вел за скользкую от пота ладошку рассеянно напевающую под нос сестру по затуманенным переулкам. Они огибают прохиндеев, агитирующих за воздержание возрожденцев, сбившиеся на углу совещания о кайзере или Эльзасе-Лотарингии – избегают то безумие, с которым не связаны кровным родством. Ноябрь ошпаривает холодом носовые пазухи, и Турса раздражающе волочится, тянет свою пронимающую полупесню нудной канителью меж головорезов и газовых фонарей. «Закрой рот, ну, не то не возьму тебя к папе». Восьмилетняя надменно равнодушна, морщит носик в виде концертины антипатии: «И пускай. И видеть его не желаю. Сегодня он расскажет нам о дымоходах и цифрах». Джон не отвечает, только тащит ее с новой натугой по брусчатке с охровыми архипелагами говна, между рокочущих фургонов, из миазм в миазмы. Хотя в голове у него не было сознательных мыслей о теме лекции, стоит Турсе произвести эти слова, как суровое предложение падает с весом судейского молотка – давно предвкушаемое, неоспоримое. Он знает, что она права, что в эту оказию отец поделится с ними каким-то своим секретом, почти помнит несметные прошлые случаи, когда она ему это говорила, в этот самый вечер на полпути по именно этой дороге, в крюке вокруг четких контуров лошадиного навоза, по направлению к лечебнице. Морща обмороженный, ноющий лоб, Джон с усилием вспоминает все катаклизмические открытия, что им перескажет отец. Что-то о спасательных кругах и особых цветах, сделанных из голых девушек, – единственной пище мертвецов. Этот эксцентричный куррикулум кажется навязчиво знакомым, только Джон, хоть убей, не понимает, как это может быть – только не в этом мире, где сглаженные множеством ног камни Геркулес-роуд так насущны и тверды под оттоптанными подошвами. Они идут мимо оголенных осенью передних дворов с заборчиками по пояс, сквозь зеленую тьму, которую редкие фонари способны лишь оттенить, навстречу обуреваемым мглой берегам Кеннингтона. Впереди, словно невидимые тапочки на укрытой дымкой мостовой, уже расставлены их будущие шаги, терпеливо поджидают, когда их примерят, пусть и мимоходом; с начала времен векуют на этой боковой улочке в неизбежной и предопределенной процессии к воротам дурдома. Рука его сестры горячая и гадкая, как всегда сегодня, пристает к его ладони из-за глазури ячменного сахара. Как по указке, проплывает кэб с рекламными вывесками «Липтона» на боках тогда, когда зачаточные следы заводят за угол, еще чуть вперед – и вдруг кованые прутья и столбы из проеденного дождем камня уже всего в нескольких мгновеньях, нескольких футах. Больница и грядущий час, который она хранит для них, с готовностью ползут по переплетающимся пространству и времени, приближаются в пахтанном тумане, словно чумной корабль или тюремная громада, сокрушая детей в кляксы своими грубыми пропорциями, обдавая дыханием мочи и лекарств. Сторож на карауле с противоположной стороны закрытого входа узнает их по прочим вечерам и отпирает со сварливым видом. Джону кажется, что привратник дурно настроен не к ним, а к тому, что они явились сюда, где взрослые ведут себя как напуганные дети. Каждый раз, как они появляются, он говорит, что им бы лучше не приходить, а потом пускает, лично брюзгливо сопровождает по замкнутым дворам ко входной двери на случай забредших душителей или негодяев. Уже внутри здания, когда их проглатывает строгая административная тишина приемной с высокими аскетическими потолками, теряющимися из глаз из-за недостаточного охвата газового свечения, пастырь Турсы и Джона неохотно перепоручает их другому смотрителю – человеку постарше с невозмутимым лицом и седой щетиной вместо волос. «Они к Верналлу. Неправильно это, что они здесь ошиваются, но что тут будешь делать». У слов слабое эхо, кажется, что их уже произносили раньше. Все еще не разжимая рук – хотя больше успокоения ради, чем из приязни, – они следуют за немым шапероном по скрипучим коридорам, кишащим шепотом и воспоминаниями о недержании. Фантомными ворохами вдоль плинтуса, где шатко кренятся их ходульные тени, торопясь поравняться с хозяевами в этом понуром и странно формальном визите, скопились пыльные, жалкие остатки воздушных империй и чудес. Мимо скользят запертые на засов двери, и, вопреки популярному мнению, нигде не слышно смеха. Введенные в тусклый зал пугающих масштабов, предназначенный для посетителей, дети встречают умбровое озеро, на поверхности которого плавает, наверное, десяток столов-островов, дрожащих полушарий свечного света, где пациенты околдованно глядят, как истуканы, в никуда, а их родные тоскливо таращатся на собственную обувь. На одном таком рифе одиноким выжившим сидит их отец, с запущенными белыми волосами, словно его голова горит от чаек. Он спрашивает, знают ли они про сегодняшний вечер, и Джон говорит «да», а Турса начинает плакать. Начинается литания, навевающая странные воспоминания, – молния и дымоходы, геометрия и англы, призрачная еда и топология звездного времени; ширящаяся дыра во всем. Он рассказывает о бесконечной авеню над их жизнями, где персонажи по имени
