Мэй и Снежок вечно бредут вперед, отважно подставляя оголенные задницы каждому новому вымиранию, проходя мимо всех его признаков и показателей. Скоро нет уже дубравных осьминогов или мерцающих гиперкальмаров, нет столовертящих крабов, отстукивающих послания мистических сеансов, нет следов копыт размером с пруд, оставленных наземными китами. Над головой реже встречаются мятые схемы облаков, а когда встречаются, они не так сложны, лишены стольких ребер и граней. Старик заключает, что мир Внизу иссыхает, гибнет, и они идут промеж гигантских истончающихся деревьев, подавляющая часть которых мертва, а некоторые – совершенно окаменели. В прожигающем декады кентере они находят способ подкрепляться без остановки: невероятная малышка, подскакивая на необъяснимо полном волчьем мешке, спорадически извлекает из него Паковы Шляпки озадачивающего винтажа и церемонно подкармливает дедушку, который поглощает их на бегу, шумно сплевывая глаза и лобковые волосатые шарики в мульчу упадочного леса под шлепающими стопами. Когда их рот не полон, они обсуждают неизбывную загадку пополнившегося пайка, но не приходят даже к отдаленно достоверному выводу. Когда Снежок высказывает гипотезу, что, возможно, за этот акт анонимного пожертвования следует благодарить дружелюбных ракообразных из прошлых времен, Мэй парирует теорией о том, что благодетели – это они сами из какого-то момента будущего. Оба суждения не выдерживают проверку столкновением с вопиюще анахроническим происхождением грибка, а между тем с каждым фарлонгом растительность на виду все скуднее. Далеко по бокам снова можно различить стены затянувшейся дороги, но непостоянная сонная обшивка отпала или атрофировалась в отсутствие способных видеть сны существ на территориях внизу. Без постоянно обновляемой и освежаемой притоком нового воображения астральной субстанции отстоящие границы уже не могут вспомнить принадлежавших им ранее форм или цветов, их контуры смягчаются и постепенно впадают в восковую невнятность, в цвет промокшей палитры с жирной лихорадочной патиной бензина в луже, сакральная архитектура погружается в призматический маразм. За этими зыбкими гранями приводят разум в замешательство пучины расширенного, существующего более чем в трех измерениях небосвода, намекая, что сведены на нет и дальние пределы Души вокруг Чердаков Дыхания. Словно какая-то гибридная химера возраста и молодости, поколенческий кентавр, Мэй и Снежок галопируют далее навстречу последнему занавесу биологии. Рассеянно пропуская розовые пальцы-гусенички в локоны ездового старца, словно вычесывая блох, мрачный херувим размышляет об оставшейся без исследователей хрупкой экзистенциальной натуре мира, пока вокруг незамеченными рушатся в Лету последние дубы и эвкалипты. Через интервалы продолжительнее, чем срок империй, двоица приостанавливает свой апокалипсический марафон, чтобы на свой манер прикорнуть в шалашах из сброшенной коры или трапезничать мельчающим запасом Бедламских Дженни. После того как однажды они разбивают лагерь и на следующее утро проходят сравнительно небольшое расстояние, уже давно распрощавшись со всякой мыслью о разумной жизни в земном районе под ними, они находят первый из минеральных кактусов примечательных геометрических форм. Трехсторонняя пирамида ростом со Снежка, торчащая из скукоженного мха и валежника, засоряющего великий пассаж, топорщится изысканным бежевым шипом, а из каждой его гладкой, словно искусственной грани выдается еще одна вполовину меньшая пирамидка. Те же, в свою очередь, пускают собственные побеги в виде масштабированных репродукций центральной формы, и так до самых пределов восприятия. Общее впечатление – как от кубистской рождественской елки, построенной из песка или какого-то другого мелкозернистого эквивалента, колючей и по-своему красивой. Малышка и ее объезженный пращур трусят медленным изучающим кружком, на безопасном радиусе огибая пугающе точный вырост, и спекулируют о природе этих фигур. После нескольких проходов орбиты Снежок присаживается, чтобы Мэй спешилась и исследовала странный артефакт на близком расстоянии. Ковыляя босоногой по коврику сушеных опилок, скончавшаяся девочка подходит к феномену подозрительно ненатурального вида с бесстрашным любопытством, свойственным возрасту, в котором смерть прервала ее развитие. Она проделывает маленькую экспериментальную скважину в неожиданно податливой и проницаемой поверхности курьеза и предпринимает предварительный анализ состава материи посредством примитивной пробы на вкус. Вслед за настороженным периодом молчаливого размышления отважная педиатрическая сивилла с удивлением воззряется на заинтригованного прародителя и объявляет: «Это муравейник». Подойдя ближе к энигматичному многогранному предмету, поджарый патриарх сам наблюдает немедленно отряженных из колонии ремонтников, перебегающих каплями чернил и добротно залатывающих ущерб, нанесенный пытливым пальцем Мэй. Не имея желания далее причинять неудобства первым задокументированным насекомым, обнаруженным на этом прогоне верхнего уровня бытия, малышка возвращается на своего прослывшего безумцем посеребренного родственника для продолжения пикарески конца света. Еще есть свидетельства, что жизнь не сдает позиций. Снежок вспоминает день, когда
