мир как будто танцует с самой молодостью и выстраивается по молодым ожиданиям и волениям – по крайней мере, для молодежи. В семнадцать растрепанные ветром деревья вдоль множества дорог склоняются в молитве лишь перед ним, а Ламбет – его ризы, приобретающие значение, только когда объяты его взглядом – не существующие без него. Женщины Боро обнаруживают красу исключительно в его присутствии, излучаемый ими цвет находится за пределами спектра, доступного иным мужчинам, видим лишь избранному опылителю. При его появлении живые изгороди чудесным образом плодоносят персями. На его пути в подлесках кружев распускаются тайные озерные лилии, словно он сама Весна, взрезь с краями полный птичьими песнями и вечно возбужденный в окружении попок-падалиц. В нем столько спермы, что он не знает, куда ее девать, и вращающаяся вокруг него планета как будто разделяет эту радость промискуитета, выстреливая лампочками, телефонными аппаратами и аннексией Южной Африки в глянцевых ручьях на стеганое одеяло обыденности. Руки истории по локоть в липких карманах, шерудят, а Британия правит моментом, который опрометчиво путает с миром. Даже в восхождении королевы Виктории на престол императрицы Индии он видит все ингредиенты дальнейшего упадка, пусть кульминация и не наступит при жизни Снежка. Будет ненависть; будет кровавая баня хуже, чем в Болгарии; тщетные сацумские бунты против неизбежных перемен; разодетые в газеты упыри, что ждут чуть дальше по только частично развернутой красной ковровой дорожке империи. Ритмично двигаясь у древней и равнодушной стены переулка, в попискивающем нагруднике из девушки и тугом кушаке из ее ног, он ликует, закидывает голову, лая на звезды, и знает, что злые и добрые шутки будущего разыгрываются уже сейчас. Под барабанящим ливнем Южного Лондона стоит дерзкий Джон Верналл, слывущий тронутым, и зрит, что отдельные капли в отвесном падении на самом деле не движутся – это продолжительные жидкие нити, что тянутся от грозового фронта к улице длинными параболами через твердое время. Пока он несется, подобно какому-то индуистскому божку или стробоскопической фотографии, средь статичного хрустального мулине, дождь проливается только из-за движения его разума в невидимом направлении. Ничто, исключая подневольное наступательное движение сознания из одной полусекунды в следующую, не видоизменит скульптурную группу на дворе паба, злую и мученическую, в кипящую драку со сведенными счетами и распустившимися кровавыми бутонами носами. Процесс его внимания вращает небо – иначе неподвижны облака и зодиаки. Шальные Парни из Элефанта, которые не боятся никого, сворачивают на бегу подальше от него, из страха, что его состояние заразно, что они закончат дни людьми-пауками, прельстившимися вертикалью, а не горизонталью, вопящими с крыш о задницах, спасательных кругах и геометрии. Он преспокойно прогуливается между кровавыми дугами крюков их стычек – ясновидящий голубь, без задних мыслей семенящий между падающими копытами и сокрушительным колесованием экипажей. Его не могут убить битвы и бритвы; не могут препятствовать в неизбежной встрече с тюльпанами и зеркалами пятьдесят лет спустя, в другом городе, другом веке. Он бы хотел познакомиться с Джеком-Попрыгуном – одним из фантомного клана бандитов, процветавшего в городе в предшествующей декаде, по-блошиному скакавших через сараи и выгребные ямы с огненным дыханием, отражавшимся в круглых стеклянных линзах их глаз. Окажись они хоть даже болотным газом или призраками Пеппера – сотворенными на наклонном стекле театральными духами, – он все равно верит, что в этой возмутительной труппе пришелся бы ко двору проще, чем в бескрылом обществе на авеню и мостах, стреноженном плоскими пределами своей судьбы пешек из «Людо». В крыльях носа клокочут лопающиеся прыщи, в перепонки фаланг въедается грязь – черный остаток на основе слюны, вызванный практически беспрестанной ипсацией. Пиво – коричневое одеяло, которое он натягивает на голову, дабы приглушить ластящийся мир в случаях, когда ощущает свой нежный возраст, когда его одолевает осознание голого апокалипсиса в каждом, каждом, каждом мгновении. По ночам он слышит, как англы-предвестники во всю глотку претят лютыми проклятьями на странном взрывном языке, и жмется с полоумной сестрой, которая тоже их слышит. «Не плачь, Турс. Они не за тобой». Это неправда, но гулкий соборный разум пятнадцатилетней пташки обретает покой – по крайней мере, до другого раза, когда зодчие, сшибив солнце, будут плясать на крыше в громовых башмаках и реветь ужасные веления. Они – за всеми, вот простой факт, но берегут энергию для тех, кто не глух к их вопиющим гласам, – особенно для него. Иногда он ищет утешения на холмах удовольствий, средь миллиона ламп и канкана Хайбери с другими фриками и акробатами, но даже там слышит тайфунные ремонстрации, велящие взять эту женщину, а не ту, велящие протопать шестьдесят миль на северо-запад или вскарабкаться на сто футов вверх. Без спросу они показывают дальнейшие картины из его личного туннеля плоти, уползающего в будущность. Вот свадьба в красивом зале, за которой с гребня крыши присматривает зодчий. Вот рождение и вырождение внучки, и даже когда он умрет, когда умрут все и вся, он знает, что
